Страница 6 из 63
Глубочайший смысл этой задачи в том, чтобы сделать возможной встречу Бога и человека, создав предпосылки для того, чтобы эта встреча стала личным и потому — неразрывным союзом.
Но, возможно, это только мечта? Может ли настать такое время, когда истинный Бог встретится с истинным человеком, человеком без греха и пятна, таким, каков он в вечном первообразе Творца? Может ли история когда-нибудь стать полем личностного соединения Абсолюта и релятивного существования, и таким образом, может ли богочеловечество явиться в своем совершенном образе? На этот вопрос христианство дает однозначный ответ: это время уже пришло. Личностное соединение Бога и человека уже произошло в богочеловеческой личности Христа, родившегося от Девы Марии и распятого во времена Понтия Пилата, умершего и на третий день воскресшего, вступившего на Небеси, откуда Он вновь приидет, дабы судить живых и мертвых. Христос есть эта, с тоской ожидаемая, полнота, это неразрывное единство Бога и человека, этот идеальный отклик человечества на божественный призыв. Он есть осуществление истории и подлинная судьба человека. Христос тройственно связан с историей — как обетование, как осуществление и как завершение.
Разве воплощение вечного Логоса было вызвано тем, что Бог, принимая человеческую природу, возжелал все сотворенное соединить с собой и таким образом довершить творческий акт, как это объясняет Дунс Скот[9]? Разве вочеловечение было откликом божественной любви на грех человека и, таким образом, стало средством спасения, как это предполагает Фома Аквинский? Однако в любом случае оно — это воплощение — было предназначено и предвидено от веков Святой Троицей. Христос — не только как сын Божий, но и как Сын Человеческий — предстает перед каждым творением как его первообраз, как его изначальная и конечная цель. «Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано; И Он есть прежде всего, и все Им стоит» (Кол., 1, 16-17). Когда человечество по своей вине оказалось в экзистенции вне рая, оно стало носить в себе Христа как великую надежду, которая однажды в земном времени должна была исполниться. Рожденный от женщины должен был растоптать голову змея (Быт., З) и убрать «пламенный меч», который заслонил путь к дереву жизни.
Но если Христос есть божественное обетование греховному человечеству, то вся дохристианская история — это человеческая тоска по исполнению этого обетования. Сотни тысячелетий до Христа двигались к исполнению этого обетования, и их последнее мгновение должно было зачать в чреве Девы Марии божественный Логос. В свете явления Мессии дохристианская история была в сущности долгим временем рождественского поста, когда все сотворенное вместе с Исайей вопило: «Кропите, небеса, свыше, и облака да проливают правду; да раскроется земля, и приносит спасение, и да произрастает вместе правда» (Исайя, 4, 5, 8). Спаситель должен был явиться не только как дух с небес, но и как рожденный на земле. Человечество само должно было выносить его в своем чреве и родить его от своей непорочной представительницы. Христос как обетование повернул всю историю в направлении своего вочеловечения и, таким образом, предопределил весь ее путь. Он был подлинным отцом будущего — pater futuri saeculi, как его глубокомысленно называет литания[10]. Истинной целью дохристианской истории было — чтобы Слово Божие стало плотью. Не только Авраам, но и весь род человеческий ждал дня рождения Спасителя (Иоанн, 8, 56). Обетование Бога наконец было исполнено. «И Слово стало плотию и обитало с нами» (Иоанн,1, 14).
Вечный Логос сошел во время, принял нашу природу и способы существования, став человеком во всем, включая и пограничные ситуации человеческого существования — страдание и смерть. Творец и творение соединились в гипостатическом союзе, ибо Богу угодно было через Христа и в Нем «примирить с Собою все» (Кол., 1, 20).
Таким образом, в Христе содержится вся божественная, но также и человеческая полнота. Он есть истинный Бог и истинный человек: богочеловек в самом совершенном смысле этого слова. Но если история, как было сказано, есть явление богочеловечности, то это явление находит в Христе свое осуществленное выражение. Если история есть отклик человека на божественный призыв, то этот отклик на призыв Христа является позитивным совершенным признанием божественной воли. Все, что в истории относится к ее сущностным знакам, в Христе стало высшим личностным единством. Христос есть полнота истории. Богом дарованное человеку время во Христе, достигло своей полноты: самосознание Христа Мессии осветило его временное сознание до основания и, таким образом, история достигла своей вершины. Поэтому Христос -- это не одна из многих исторических личностей, но Он — историческая личность, ибо не Он жил в истории, но история — в Нем, в Его совершенном временном сознании, и мы исторически существуем только во Христе и через Христа, то есть существуем настолько, насколько мы участвуем во временном сознании Христа, как в осуществлении божественной воли. Историчность Христа как выражение совершенного соединения Бога и человека, Неба и земли поддерживает всякую другую историчность и придает времени глубочайший смысл. Христос есть центр всего космического развития.
И в то же время Он есть и завершение этого развития. Со дня, в который Он пообещал нам вернуться «на облаках небесных с силою и славою великой» (Матф.,24, 30), собрать все народы земные перед своим престолом и их судить, жизнь человечества превратилась в постоянное бодрствование и ожидание. Предрекаемый Христом конец мира будет не случайной природной катастрофой, но — прямым вмешательством Бога в ход времени. К своему пророчеству Христос добавил: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные» (Матф., 24, 36). Таинственная тьма покрыла дату второго пришествия Христа и поэтому наше существование идет по обычной колее. Как во времена Ноя люди ели и пили, женились и выходили замуж, пока волны потопа не истребили всех, «так будет и пришествие Сына Человеческого» (Матф., 24, 39). Он возникнет, как молния и придет, как вор, никем не ожидаемый и никем не встречаемый. Он придет в ночь величайшего беспамятности. Ибо, чем дольше длится история, тем менее вероятным становится Его возвращение. Более того, чем дольше длится история, тем больше оснований для глумителей, приходящих и вопрошающих человечество: «где обетование пришествия Его? ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, все остается так же» (II Петра, З, 4).
Череда столетий, кажущаяся бесконечной, ослабляет веру в осуществление обетования Христа, и человечество начинает чувствовать себя на земле спокойно и защищенно.
Однако предупреждение Христа исполнено угрожающей серьезностью для тех, кто пытается принять языческую концепцию истории как вечного вращения: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Матф., 24, 55). В свете Откровения конец истории настолько определен и однозначен, как никакая другая истина. «И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются» (Матф., 24, 29): это разрушение космологического порядка. «Тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силой и славой великой» (Матф., 24, 30): это разрушение человеческого порядка. «Когда же приидит Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, И соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов» (Матф., 25, 31—32): это осуществление божественного порядка. История, начавшись с Христа как обетования Святой Троицы, Им и завершается как главным Судией времен. В этом отношении вся история после Христа есть подготовка ко второму пришествию Сына Человеческого. До своего вочеловечения Христос жил в истории как божественное обетование и направлял ее течение к своему рождению.
За короткое, но полнотой насыщенное время в Палестине Он своей богочеловеческой личностью осуществил историю. В эпоху после своего восхождения на Небеси он живет как грядущий исход, который он осуществит своим личным вмешательством и судом.