Страница 42 из 147
То, что тварь не знает Отца, Он выразил в словах: не яко Отца видел есть кто, и то, что Сын знает Его, Он также выразил в прибавлении: токмо сый от Бога, сей виде Отца; но что он знает Отца совершенно и так, как самого Себя, это еще не доказано. Можно думать, скажут, что вполне не знает Его ни тварь, ни Сын, и что Сын, хотя имеет понятие об Отце более ясное, нежели тварь, но также несовершенное. То, что Он видит Отца, каков Он есть, и знает Его, Он сказал; а что Он знает Его совершенно и так, как самого Себя, этого еще не объявил. Но хотите ли, я докажу и это Писаниями, и именно изречением самого Христа? Послушаем, что говорит Он к иудеям: якоже знает мя Отец, и Аз знаю Отца (Иоан. X, 15). Какого еще хочешь ты знания совершеннее этого? Спроси возражающаго: совершенно ли Отец знает Сына и точно ли имеет всякое знание о Нем, так что ничто не сокрыто от Него касательно Сына, но Ему принадлежит полное знание? Да, скажет он. Итак, когда ты услышишь, что и Сын знает Отца так, как Он - Сына, не ищи больше ничего, когда знание их совершенно одинаково. Тоже самое выражает Он и в другом месте, когда говорит: никтоже знает Сына, токмо Отец, ни Отца кто знает, токмо Сын, и ему же аще волит Сын открыти (Матф. XI, 27). А открывает Он об Отце не столько, сколько Сам знает, но сколько мы вмещаем.
Так поступает не только Христос, но даже Павел, который говорит своим ученикам: не могох вам глаголати яко духовным, но яко плотяным, яко младенцем о Христе: млеком вы напоих, а не брашном: ибо не у можасте (1 Кор. III, 1, 2). Но, скажут, он говорил это только коринфянам. А что, если я докажу, что он знал и нечто другое, чего не знал никто из людей, и умер, зная это один из всех людей? Где же сказано об этом? В послании к Коринфянам, где он сам говорит: слышал неизреченны глаголы, ихже не леть есть человеку глаголати (2 Кор. XII, 4). И однако тот самый, который слышал тогда неизреченны глаголы, ихже не леть есть человеку глаголати, имел знание частное и гораздо меньшее будущаго. Сам он, сказав то, сказал и это: от части разумеваем, и от части пророчествуем, и еще: егда бех младенец, яко младенец глаголах, яко младенец мудрствовах, яко младенец смышлях, и еще: вижу ныне яко зерцалом в гадании, тогда же лицем к лицу (1 Кор. XIII, 9-12). Из этого открывается нам вся лживость еретиков; если самое существо неведомо не в том, что оно существует, а в том, каково оно, то было бы крайне безумно давать ему название. Даже если бы оно было известно и познано, и тогда нам было бы не безопасно самим от себя давать наименование существу Владыки.
Если Павел не осмелился дать названия вышним силам, но сказав, что Бог посадил Христа превыше всякаго началства и власти и силы, и всякаго имене именуемаго не точию в веце сем, но и во грядущем (Ефес. I, 21), и научив нас, что есть такия названия сил, которыя мы узнаем только в будущем, не дерзнул сам заменить их другими и даже изследовать их, то какого прощения, или какого оправдания могут удостоиться те, которые дерзают поступать так в отношении к существу Владыки? Если самое существо (Божие) неведомо, то надобно удаляться от них, как от сумасшедших. То, что Бог не рожден, известно; а что это название есть название Его существа, этого не сказал никакой пророк, не открыл никакой апостол, никакой евангелист. И это вполне понятно, потому что не зная самаго существа, как они могли бы назвать его по имени?
Часть 2
5. Но что я говорю о божественных Писаниях, когда эта нелепость так очевидна и беззаконие так велико, что даже язычники, уклонившиеся от истины, никогда не дерзали сказать что-нибудь подобное? И из них никто не осмелился определить Божественное существо и выразить его одним названием.
Скажи мне: если бы два человека спорили между собою о знании величины неба, и один из них говорил бы, что человеческим глазом невозможно обнять его, а другой утверждал бы, что все небо можно измерить пядию руки, то кому из них мы приписали бы знание величины неба, тому ли, кто утверждает, будто знает, сколько в нем пядей, или тому, кто признает свое незнание? Если же тот, кто отступает пред величиною неба, оказывается более знающим эту величину, то как мы не будем относиться с таким же благоговением к Богу? Не крайнее ли это безумие? От нас требуется только знать, что Бог существует, а не изследовать Его существа, о чем послушай, как говорит Павел: веровати же подобает приходящему Богу, яко есть (Евр. XI, 6). Также и пророк, осуждая некоторых в нечестии, осуждает не за незнание того, что такое Бог, но за непризнание того, что Бог существует: рече, говорит он, безумен в сердце своем: несть Бог (Псал. XIII, 1). Итак, если этот безумец оказывается нечестивым не потому, что не знает существа Божия, а потому, что не признает бытия Божия, то для благочестия довольно признавать, что Бог существует. Но у них придумано и некоторое другое возражение. Какое же? Сказано, говорят они, что дух есть Бог (Иоан. IV, 24). Но разве этим, скажи мне, определяется существо Его? Кто может допустить это, если он хотя сколько-нибудь приближался к дверям божественных Писаний?
На таком основании можно было бы сказать, что Бог есть огонь; как написано, что Бог есть дух, так же написано, что Бог огнь поядай есть (Евр. XII, 29); а в другом месте, - что Он есть источник воды живы (Иер. II, 13); и не только можно было бы сказать, что Бог есть дух, источник и огонь, но и душа, и ветер, и ум человеческий, и многое другое, гораздо более неуместное; не нужно перечислять все и подражать их безумию. Название дух означает многое; например - нашу душу, как говорит Павел: предати таковаго сатане, да дух спасется (1 Кор. V, 5); и ветер, как говорит пророк: духом бурным сокрушиши их (Псал. XLVII, 8). Тем же именем называется и духовное дарование: самый дух, говорит апостол: спослушествует духови нашему (Римл. VIII, 16); и еще: помолюся духом, помолюся же и умом (1 Кор. XIV, 15). Так же называется и гнев, как говорит Исаия: не ты ли был еси помышляя духом жестоким убити я (Иса. XXVII, 8)? Духом называется и помощь Божия: дух лица нашего помазанный Господь (Плач. Иер. IV, 20). Всем этим, по их мнению, был бы у нас Бог, и слагался бы из всего этого. Но чтобы нам не пустословить, выставляя на вид не нуждающееся в опровержении, окончим теперь речь против них и всецело обратимся к молитве; и чем более они оказывают нечестия, тем более мы будем просить и молиться о них, чтобы они когда-нибудь оставили свое безумие.
Сие бо приятно пред Спасителем нашим Богом, иже всем человеком хощет спастися и в разум истины приити (1 Тим. II, 3, 4).6. Итак не перестанем совершать о них моления. Молитва есть оружие великое, сокровище неоскудевающее, богатство никогда неистощаемое, пристань безмятежная, основание спокойствия; молитва есть корень, источник и мать безчисленных благ и могущественнее царской власти. Бывает иногда, что облеченный диадимою страдает горячкою и лежит на постели в воспалении, а около него стоят врачи, копьеносцы, слуги, военачальники, но ни искусство врачей, ни присутствие друзей, ни услужливость рабов, ни множество лекарств, ни драгоценность убранства, ни изобилие богатства, и ни что другое человеческое не может облегчить постигшей его болезни. Если же войдет кто-нибудь, имеющий дерзновение пред Богом, и только коснется его тела, и вознесет о нем чистую молитву, то вся болезнь исчезает, и таким образом, чего не могли сделать богатство, множество прислужников, опытное искусство и величие царской власти, то часто могла совершать молитва одного беднаго и нищаго. Впрочем я говорю о молитве не пустой и разсеянной, но возносимой с усердием, из души скорбящей и сердца сокрушеннаго.
А чтобы тебе убедиться, что молитвы, совершаемыя в скорби, скорее могут быть услышаны Богом, послушай, что говорит пророк: ко Господу, внегда скорбети ми, воззвах, и услыша мя (Псал. CXIX, 1). Возбудим же свою совесть, опечалим душу памятию о грехах, опечалим не для того, чтобы стеснить ее, а для содействия тому, чтобы она была услышана, чтобы она трезвилась, бодрствовала и достигала до самых небес. Ничто так не отгоняет безпечности и разсеянности, как скорбь и печаль; она отвсюду сосредоточивает душу и обращает ее к самой себе. Кто так скорбит и молится, тот после молитвы может испытать в своей душе великое удовольствие. Как сгустившияся облака сначала делают воздух мрачным, а низпустив обильный дождь и излив всю влагу, оставляют воздух чистым и светлым; так точно и печаль, пока скопляется внутри, помрачает наш ум, а когда разрешится словами молитвы и соединенными с нею слезами, и выйдет извнутри вон, то оставляет в душе великую ясность, так как в душу молящагося входит, как некоторый луч, помощь Божия. Между тем какая у многих холодная отговорка? Я не имею дерзновения, говорят они, я стыжусь и не могу открыть уста. Это - сатанинская стыдливость, это - прикрытие безпечности; этим диавол хочет затворить для тебя двери, ведущия к Богу. Ты не имеешь дерзновения?