Страница 42 из 135
5. Но что я говорю о божественных Писаниях, когда эта нелепость так очевидна и беззаконие так велико, что даже язычники, уклонившиеся от истины, никогда не дерзали сказать что–нибудь подобное? И из них никто не осмелился определить Божественное существо и выразить его одним названием.
Скажи мне: если бы два человека спорили между собой о знании величины неба, и один из них говорил бы, что человеческим глазом невозможно обнять его, а другой утверждал бы, что все небо можно измерить пядью руки, то кому из них мы приписали бы знание величины неба, тому ли, кто утверждает, будто знает, сколько в нем пядей, или тому, кто признает свое незнание? Если же тот, кто отступает перед величиной неба, оказывается более знающим эту величину, то, как мы не будем относиться с таким же благоговением к Богу? Не крайнее ли это безумие? От нас требуется только знать, что Бог существует, а не исследовать Его существа, о чем послушай, как говорит Павел: «надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть» (Евр. 11:6). Также и пророк, осуждая некоторых в нечестии, осуждает не за незнание того, «что» такое Бог, но за непризнание того, что Бог «существует», говорит он, безумен в сердце своем: «нет Бога» (Пс. 13:1). Итак, если этот безумец оказывается нечестивым не потому, что не знает существа Божьего, а потому, что не признает бытия Божьего, то для благочестия довольно признавать, что Бог «существует». Но у них придумано и некоторое другое возражение. Какое же? Сказано, говорят они, что «Бог есть дух» (Иоан. 4:24). Но разве этим, скажи мне, определяется существо Его? Кто может допустить это, если он хотя сколько–нибудь приближался к дверям божественных Писаний?
На таком основании можно было бы сказать, что Бог есть огонь; как написано, что Бог есть дух, так же написано, что «Бог наш есть огонь поядающий» (Евр. 12:29); а в другом месте, — что Он есть «источник воды живой» (Иер. 2:13); и не только можно было бы сказать, что Бог есть дух, источник и огонь, но и душа, и ветер, и ум человеческий, и многое другое, гораздо более неуместное; не нужно перечислять все и подражать их безумию. Название «дух» означает многое; например — нашу душу, как говорит Павел: «предать сатане в измождение плоти, чтобы дух был спасен» (1 Кор. 5:5); и ветер, как говорит пророк: «восточным ветром сокрушил» их (Пс. 47:8). Тем же именем называется и духовное дарование: «самый дух», говорит апостол: «свидетельствует духу нашему» (Римл. 8:16); и еще: «стану молиться духом, стану молиться и умом» (1 Кор. 14:15). Так же называется и гнев, как говорит Исаия: «не ты ли помышлял духом жестоким убить их» (Ис. 27:8 — слав.)? Духом называется и помощь Божья: «Дыхание жизни нашей, помазанник Господень» (Плач. Иер. 4:20). Всем этим, по их мнению, был бы у нас Бог, и слагался бы из всего этого. Но чтобы нам не пустословить, выставляя на вид не нуждающееся в опровержении, окончим теперь речь против них и всецело обратимся к молитве; и чем более они оказывают нечестия, тем более мы будем просить и молиться о них, чтобы они когда–нибудь оставили свое безумие.
«ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» 1 Тим. 2:3–4).
6. Итак, не перестанем совершать о них моления. Молитва есть оружие великое, сокровище неоскудевающее, богатство никогда неистощимое, пристань безмятежная, основание спокойствия; молитва есть корень, источник и мать бесчисленных благ и могущественнее царской власти. Бывает иногда, что облеченный диадемой страдает горячкой и лежит на постели в воспалении, а около него стоят врачи, копьеносцы, слуги, военачальники, но ни искусство врачей, ни присутствие друзей, ни услужливость рабов, ни множество лекарств, ни драгоценность убранства, ни изобилие богатства, и ни что другое человеческое не может облегчить постигшей его болезни. Если же войдет кто–нибудь, имеющий дерзновение перед Богом, и только коснется его тела, и вознесет о нем чистую молитву, то вся болезнь исчезает, и, таким образом, чего не могли сделать богатство, множество прислужников, опытное искусство и величие царской власти, то часто могла совершать молитва одного бедного и нищего. Впрочем, я говорю о молитве не пустой и рассеянной, но возносимой с усердием, из души скорбящей и сердца сокрушенного.
А чтобы тебе убедиться, что молитвы, совершаемые в скорби, скорее могут быть услышаны Богом, послушай, что говорит пророк: «к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня» (Пс. 119:1). Возбудим же свою совесть, опечалим душу памятью о грехах, опечалим не для того, чтобы стеснить ее, а для содействия тому, чтобы она была услышана, чтобы она трезвилась, бодрствовала и достигала до самых небес. Ничто так не отгоняет беспечности и рассеянности, как скорбь и печаль; она отовсюду сосредоточивает душу и обращает ее к самой себе. Кто так скорбит и молится, тот после молитвы может испытать в своей душе великое удовольствие. Как сгустившиеся облака сначала делают воздух мрачным, а, испустив обильный дождь и излив всю влагу, оставляют воздух чистым и светлым; так точно и печаль, пока скопляется внутри, помрачает наш ум, а когда разрешится словами молитвы и соединенными с ней слезами, и выйдет изнутри вон, то оставляет в душе великую ясность, так как в душу молящегося входит, как некоторый луч, помощь Божья. Между тем, какая у многих холодная отговорка? Я не имею дерзновения, говорят они, я стыжусь и не могу открыть уста. Это — сатанинская стыдливость, это — прикрытие беспечности; этим дьявол хочет затворить для тебя двери, ведущие к Богу. Ты не имеешь дерзновения?
Но великое дерзновение, великая польза в том и состоит, чтобы считать себя не имеющим дерзновения; равно как стыд и крайняя опасность — считать себя имеющим дерзновение. Если ты имеешь много заслуг и не знаешь за собой ничего худого, но считаешь себя имеющим дерзновение, то всякая молитва твоя не действительна; если же ты носишь в совести великое бремя грехов и при этом признаешь себя последним из всех, то ты будешь иметь великое дерзновение перед Богом, хотя еще нет смиренномудрия в том, чтобы грешник считал себя грешником. Смиренномудрие состоит в том, чтобы, сознавая за собой много великого, ничего великого о себе не думать, чтобы, уподобляясь Павлу и имея возможность сказать: «я ничего не знаю за собою», в то же время говорить: «но тем не оправдываюсь» (1 Кор. 4:4), и еще: «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый» 1 Тим. 1:15). В том и состоит смиренномудрие, когда кто, будучи высоким по заслугам, смиряет сам себя в уме. Впрочем, Бог, по неизреченному Своему человеколюбию, не отвергает от Себя и принимает не только смиренномудрствующих, но и тех, которые искренно исповедуют грехи свои, — бывает милостив и благ даже и к таким людям.
А чтобы тебе убедиться, какое великое благо — не мечтать о самом себе ничего великого, представь в уме две колесницы, из которых в одну запряги праведность и высокомерие, а в другую грех со смиренномудрием, и ты увидишь, что колесница греха опередит праведность не собственной силой, но силой, сопряженного с ним смиренномудрия; а колесница праведности отстанет, не по немощи праведности, но по тяжести и громадности высокомерия. Как смиренномудрие своей превосходной высотой преодолевает тяжесть греха и быстро восходит на небо, так высокомерие, по своей великой тяжести и громадности, может пересилить и превыспреннюю праведность и легко увлечь ее вниз.
7. А что первая колесница бывает быстрее последней, вспомни о фарисее и мытаре. Фарисей впряг вместе праведность и высокомерие, и говорил так: «фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь» (Лук. 18:11). О безумие! Его высокомерие не удовольствовалось сравнением со всем родом человеческим, но с великим неистовством напало и на близ стоявшего мытаря. Что же тот? Он не восстал против поношения, не оскорбился укоризной, но великодушно перенес сказанное, и стрела врага сделалась для него врачевством и исцелением, поношение — похвалой, укоризна — венцом. Так велико благо — смиренномудрие; так полезно — не оскорбляться злословиями других и не раздражаться обидами ближних! Можно и от них получить себе великое и важное благо, как и было с мытарем. Претерпев поношение, он очистился от грехов, и, сказав: «будь милостив ко мне грешнику» (Лук. 18:13), «пошел оправданным в дом свой более, нежели тот» (Лук. 18:14); слова оказались выше дел, изречениями побеждены деяния. Фарисей выставлял на вид праведность, пост и десятины; а мытарь произнес простые слова, и избавился от грехов, потому что Бог не слова только слышал, но видел и душевное расположение, с которым они были произнесены, нашел его уничиженным и сокрушенным и помиловал, по Своему человеколюбию.