Страница 18 из 57
Итак, поелику естеству молодых оленей свойственно истреблять ядовитых пресмыкающихся, дыханием и качеством плоти своей обращать в бегство этот род змей, то посему Назирающий всяческая уподобляется «серне» и «еленю младу», как попирающий и истребляющий сопротивную силу, которая в переносном значении названа горами и холмами. Посему Женихов был тот глас, которым «глаголал Бог во пророцех», и по гласе пришло Слово, «скача» на сопротивные горы «и прескача на холмы», равно покоряя под ноги Свои всякую отступническую силу и низшую, и высшую.
Ибо различие холмов от гор то и дает разуметь, что и властвующий над сопротивными низлагается подобно своему подчиненному, попираемый с силою и властию. Ибо одинаково покоряются лев и дракон, — эти высшие, и также змий и скорпион, почитаемые низшими. Скажу для примера: в толпах, следовавших за Господом, были горы — бесы, или в синагогах, или в стране Герасинов, или в других многих местах, высившие и возносившие главу над естеством человеческим.
Из них были и холмы, и горы, и высшие, и низшие. Но младой елень, истребитель змиев, и учеников претворяющий в естество еленей, когда говорит: «се даю вам власть наступати на змию и на скорпию» (Лук. 10, 19), на всех равно налагает стопу, тех обращая в бегство, а с сих прескача на других и тем доказывая, что величие высоких по добродетели не затемняется высотами порока.
Ибо горы Вефильские, как видно из толкования имени, указывают на жизнь высокую и небесную; потому что речение: Вефиль, как утверждают знатоки еврейского языка, значит: «дом Божий», почему сказано: «на горах Вефильских». Их-то увидело соделавшееся чистым и зоркое око души, скачущее вместе с Божественными оными скаканиями по высотам сопротивных; и о том, что будет в последствии времени, ведет речь, как уже о настоящем, по достоверности и несомненности чаемой благодати взирая на надежду, как на дело.
Ибо говорит, что «Той», Кто с благодвижною скоростию скачет на горы и перескакивает с холмов на холмы, показывает Себя неподвижным, остановясь позади стены и беседуя «сквозе мрежи оконцев». Буквально же читается так: «се Сей стоит за стеною нашею, проглядаяй оконцами, приницаяй сквозе мрежи» (Песн.2,9). Посему описываемое в слове, если понимать чувственно, таково: Возлюбивший с невестою, пребывающею внутри дома, беседует в окна, между тем как разделяет обоих находящаяся среди них стена, но словесное общение происходит беспрепятственно, глава проглядывает в окно, и глаз приникает внутрь сквозь оконные сетки.
Высший же взгляд держится того смысла, какой найден по предыдущему исследованию. Ибо слово постепенно и последовательно приближает естество человеческое к Богу, сперва озаряя его чрез Пророков и предписания закона. Так понимаем, что Пророки суть «оконца», вводящие свет, ткань же законных предписаний — «мрежи», а сквозь то и другое проникает внутрь луч истинного света.
Но после сего происходит совершенное озарение светом, когда «седящим во тме и сени» является «Свет» (Матф. 4, 16) истинный, по растворении с естеством нашим. Посему сперва лучи пророческих и законных понятий, воссиявающие душе сквозь разумеваемые нами «оконца» и «мрежи», возбуждают пожелание увидеть солнце на открытом небе. И таким образом пожеланное исполняется потом на самом деле.
Послушаем же, что глаголет Церкви Тот, Кто не вошел еще внутрь, но стоит и вещает ей в проводники света. Ибо говорит она: «отвещает Брат мой и глаголет мне, востани, прииди ближняя Моя, добрая Моя, голубице Моя, яко се зима прейде, дожд отиде, отиде себе, цвети явишася на земли, время обрезания приспе, глас горлицы слышан в земли нашей, смоквь изнесе цвет свой, винограды зреюще даша воню». (Песн. 2, 10-13).
Как прекрасно описывает приятность весны Творец ее, Которому говорит Давид: «жатву и весну Ты создал еси» (Псал. 73, 17)! Полагает конец зимней унылости, сказывая, что прошла и зимняя угрюмость и неприятность дождей. Указывает на луга, наполненные и украшающиеся цветами. О цветах же говорит, что они в полной красе, и пригодны к обрезанию, так что, без сомнения, собиратели цветов сорвут их на плетение венков или на приуготовление мира.
К приятности времени присоединяет слово и то, что рощи оглашаются пением птиц, раздается в слух приятный голос горлиц. Упоминает также о смокве и о винограде, о будущем от них наслаждении, которому полагается начало видимым, а именно в смокве произращением зародышей, а на виноградной лозе появлением цвета; почему обоняние услаждает она благовонием.
Так слово роскошно описывает весеннее время года, отметая все угрюмое и останавливаясь на приятных изображениях. Но нет, думаю, надобности удерживать мысль на описании сих приятностей; а напротив того, ими надлежит путеводиться к означаемым сими описаниями таинствам, чтобы открылось нам богатство мыслей, сокровенное в речениях. Посему, что же значит то, о чем говорим мы?
Человеческий род оцепенел некогда от мраза идолослужения, когда удободвижное человеческое естество преложилось в неподвижное естество чтилищь. Ибо сказано: «подобни им да будут творящии я и вси надеющиися на ня» (Псал. 134, 18). Сему и следовало произойти. Ибо как возводящие взор к истинному Божеству приемлют в себя черты, свойственныя естеству Божественному; так внимающий суете идолов претворяется в тоже, что у него пред глазами, из человека делаясь камнем.
Итак, поелику, окаменев от служения идолам, неподвижно было к лучшему естество, оцепеневшее от мраза идолопоклонства; то по сему самому в лютую зиму сию воссиявает солнце правды и производит весну; когда полуденный ветр разрешает таковое оцепенение, и вместе с воссиянием солнечных лучей согревает все освещаемое ими, чтобы и окаменевший от мраза человек, как скоро разгорячится духом, и согрет будет лучом Слова, снова соделался водою, текущею в жизнь вечную.
Ибо сказано: «дхнет дух Его, и потекут воды» (Псал. 147, 7), по обращении камня «во езера водная» и насекомого «во источники водныя» (Псал. 113, 8); о чем открытее взывал иудеям Креститель, говоря, что камни сии будут воздвигнуты, и соделаются чадами Патриарху, уподобляясь ему добродетелию (Матф.3, 9). Итак, вот что слышит от Слова Церковь, в пророческие «оконца» и сквозь законные «мрежи» приемля луч истины, когда стояла еще преобразовательная стена учения, разумею закон, дающий «сень грядущих благ», но не указующий «самого образа вещей» (Евр. 10, 1).
Позади сей-то стены стояла истина, тесно связанная с прообразом, сперва чрез Пророков озарявшая Церковь Словом, а потом явлением Евангелия рассеявшая всякое подобное тени представление прообраза, при чем средостение разорено, внутренний же воздух в доме соединился с эфирным светом, так что нет более потребности в освещении чрез оконца, когда сам истинный свет евангельскими лучами просвещает все внутреннее.
Посему-то Слово, воставляющее «низверженныя» (Псал. 144, 15), в проводники света взывает Церкви, говоря: восстань от падения, поползнувшаяся в срамоту греха, потерпевшая запинание от змия, падшая на землю, и пребывающая в падении преслушания, восстань. Даже недостаточно тебе быть восстановленною только от падения, — продолжает слово, — но «и прииди», преспеянием в добре совершая течение добродетели. Сие дознали мы и на расслабленном.
Слово не восставляет только сие бремя одра, но и повелевает ему ходить; при чем, кажется мне, перехождением с места на место Писание означает поступление к лучшему и возрастание в оном. Посему Жених говорит: «востани, и прииди». Какая сила в повелении! Глас Божий подлинно есть глас силы, как говорит псалмопение: «се даст» глас свой, «глас силы» (Псал. 67, 34)
; и: «Той рече, и быша, Той повеле, и создашася» (Псал. 32, 9). Вот и теперь сказал лежащей: «востани», и еще: «прииди» и повеление немедленно исполняется на деле. Ибо невеста вместе и приемлет в себя силу Слова, и восстает на ноги, и предстоит и делается ближнею свету, как засвидетельствовано Самим Словом, давшим сие приказание; ибо так говорит: «востани, прииди ближняя Моя, добрая Моя, голубице Моя» (Песн. 2, 10). Что за порядок в слове! Как одно соединено тесно с другим!
Как связно, как бы в цепи какой, сохраняется последовательность понятий! Слышит невеста повеление, укрепляется в силах от этого слова и восстает, проходит, приближается, делается доброю, именуется голубицей. Ибо возможно ли прекрасный образ увидеть в зеркале, в котором не бывало изображения какого-либо прекрасного лица? Посему и зеркало естества человеческого не прежде стало прекрасно, но уже после того, как приблизилось к прекрасному, отразило в себе образ Божественной красоты.