Статьи и речи

В Деяниях Апостольских есть история, которая очень пугает людей, некоторые даже уходят из церкви, дойдя до этой истории. Это история об Анании и Сапфире. Два этих человека, муж и жена, продали свою землю и отдали деньги церкви. Но часть денег они утаили, а сказали, что отдали все. Когда же апостол Петр спросил этих людей:"Почему вы утаили часть денег?", они упали мертвыми. Эту историю часто трактуют неграмотно, говорят, что вот Петр плохой такой, убил двух людей, которые пожертвовали деньги церкви.

На самом деле Петр не такой уж страшный. Никто не заставлял Анания и Сапфиру продавать землю. Тем более, никто не заставлял их отдавать деньги в церковь. И вообще, они могли нормально сказать:"вот деньги, я отдаю половину от тех денег, что у меня есть с продажи". Но Ананий и Сапфира солгали. Опять‑таки, это не апостол их убивает за ложь, они убили себя сами, их убила собственная совесть. Это рассказ не о плохих, солгавших людях, а рассказ о людях очень хороших, которые не вынесли суда собственной совести.

В нашей жизни есть много ситуаций, когда нас судить может только совесть. И если человек не умирает, то оказывается в тяжелейшем психологическом состоянии.

Если говорить о двух цинизмах, то у неверующего человека он (цинизм) проще. Он рассуждает так:"Денег нет, больной все равно умрет, лучше уж заботиться о тех людях, которые должны жить". Что касается цинизма человека верующего, то этот цинизм сложнее. И вот тут меня удивляют наши околоцерковные журналисты, которые пишут"Смерть и выздоровление — в руках Божьих. Умирающему надо позволить умереть". И все‑таки это неверно, потому что Христос нас зовет не помогать умирать, а помогать жить. Пока это возможно. До последнего момента надо умирающему помогать жить. К священнику часто приходят люди, которые глубоко страдают потому, что, как им кажется, они что‑то не сделали для своего отца, или матери, или ребенка, и те умерли. Я со стороны вижу: они сделали все возможное. Но совесть оказывается судьей гораздо более жестким и строгим, нежели мое мнение.

"Будьте святы, как свят ваш Отец небесный", — есть фраза в Евангелии. Будьте милосердны, как милосерден ваш Отец небесный. А если мы посмотрим на историю этого слова, то мы увидим, что правильно говорить о боли, о том, что милосерден лишь тот человек, который способен откликнуться на боль другого человека как на собственную. Откуда приходит эта способность?

Думаю, в первую очередь надо говорить об опыте личных утрат. Мать Мария Скобцова похоронила двух своих дочерей: взрослую и маленькую. И когда она шла за гробом своей маленькой дочери, ей показалось — она потом говорила — что Бог зовет ее стать матерью всех. Она прошла концлагерь и умерла с детьми.

Русско – Французский семинар

по психологическим аспектам помощи детям с заболеваниями

с возможным летальным исходом.

РДКБ, Москва 1999, 28 –29 апреля

ихаил Кабак, врач, отделение трансплантации почки:

Как мне вести разговор с родителями о смерти ребенка, которого я лечил? И как разговаривать с родителями, когда я хочу сделать забор органов для пересадки?

Фёдор Василюк, психолог:

…Особенность, о которой Вы говорите, состоит в том, что это ребенок, которого лечили Вы, и соответственно, у врача может быть очень болезненное чувство своей вины, ответственности; размышления: все ли я сделал, что мог сделать.

В чём особенность этой ситуации? Когда обычно человек в эмоционально нейтральном, более или менее ровном состоянии сообщает трагическую новость, зная, что тот, кому он сообщит, будет в шоке эмоциональном, он готов поддержать его в этот момент, потому что он сам на ногах стоит. Но когда врач в такой ситуации и сам нуждается в поддержке, для него это тоже горе, иногда тоже острое. Получается, что две боли встречаются друг с другом, две трагедии: профессиональная и человеческая трагедия врача встречается с человеческой трагедией родителя. Как быть в этой ситуации?

Я думаю, что один из подступов к ответу, который даёт опыт работ в психотерапии, состоит в том, что это та ситуация, где мы, как врачи, должны выйти за пределы профессионализма, как бы позволить себе быть слабыми, быть ранеными в каком‑то смысле, быть такими же страдающими. И тогда видна будет искренность человеческая, которая у нас есть, мы её не можем прикрыть за халатом, за какими‑то формальными разговорами, это несоответствие любой человек заметит и он не поверит любым, даже самым правдивым словам, потому что они будут идти не от сердца. Если врач сумеет говорить от своей боли к его, родителя боли, тогда больше шансов, что эта рана к ране, они как бы срастутся и создадут какую‑то ситуацию.

Этому тоже, как ни странно, можно учиться. И психологический тренинг не похож на формальную процедуру, где говорят: делай раз, делай два, делай три. Это как раз похоже на экзистенциальное выявление своих человеческих проблем, где люди, переживавшие похожий опыт, вместе обсуждают и думают, как они в следующий раз могли бы ответить.

Священник Георгий Чистяков:

Я думаю, что в чем‑то на Ваш вопрос, Михаил Михайлович, уже ответила и доктор Кондратенко, когда говорила о необходимости присутствия третьей стороны в отношениях между врачами и пациентами. Вот это как раз та ситуация, где третья сторона очень важна. И я знаю и по опыту своих друзей, и по своему собственному, что когда кто‑то из нас в этот момент оказывается в больнице, мы всегда бываем востребованы, и всегда эта тяжелейшая психологическая ситуация легче развязывается. Но я поддерживаю Федора Ефимовича в том, что, конечно, нам в этих случаях необходимо выходить за пределы нашего статуса, не только статуса врача, но и статуса священника на самом деле. Потому что в таких случаях должна быть человеческая встреча.

Что касается забора органов. Этот вопрос мне бы хотелось обсудить серьезно, потому что в России совершенно нет психологической ориентации людей на забор органов их собственных или их родственников в случае смерти от несчастного случая. Здесь, конечно же, необходима какая‑то пропаганда в общенациональном масштабе. Потому что то единственное, что пишется о трансплантации внутренних органов в нашей прессе — это обычно всякие скандальные, фантастические истории, которые, казалось бы, уместны только в газетах типа"Третий глаз"или что‑то в этом роде, но попадают и на страницы центральной прессы.

В плане рекомендаций можно только посоветовать брать человека за локоть, уводить в коридор и говорить:"Ты понимаешь, что теперь твой муж или твоя жена…"Это должна быть ситуация мгновенного контакта.

С другой стороны, я читал книгу казалось бы ученой дамы, где говорилось, что в смысле духовном очень важно, чтобы человек был похоронен целым, что нельзя изымать какие‑то внутренние органы в силу того, что когда Господь будет воскрешать, то чего‑то не хватит. Но это какое‑то механическое представление о всемогуществе Божьем, на уровне детского набора"Лего".

Федор Василюк:

Мне кажется, что конечным итогом этих размышлений должны быть рекомендации. Но основа для этих рекомендаций не может быть общей, потому что мы исходим из общего представления о человеке, которое исповедует врач и которого придерживается человек, который к нему обратился. Потому что орган часто воспринимается как собственность, как продолжение человеческой личности. И это не просто метафора. Вы знаете, что при ампутации конечности очень долго остается фантомная чувствительность отсутствующей конечности. Это реальное ощущение физически отсутствующего тела. Поэтому вопрос об органе не есть вопрос механический, а вопрос и духовный, и психологический. Потому что идея, что жизнь ребенка будет продолжена — это ведь идея о седалище души. Вот где седалище души — в сердце как в органе, в голове или оно вообще вне телесной оболочки?

Мне кажется, что дискуссия по этому вопросу обычно замыкается между теми, кто остался жив, и игнорирует тех, кто ушел. Дело в том, даже если у человека есть молитвенный опыт (а в этой ситуации человек может даже не иметь развитого молитвенного опыта), он явно ощущает ту или иную форму какого‑то душевного присутствия, даже если это конфессионально никак не оформлено. Он знает, что умерший есть, и он может к нему обращаться. Я много раз общался с людьми, которые не могли решить проблемы, связанные с умершими, по поводу собственности или по поводу принятия каких‑то решений. Но я, например, задавал вопросы так:"Как Вы думаете, как Ваш муж среагировал бы на ситуацию, что он бы сказал, что он сделал?"И вот тогда снимается непосильная ответственность с самого человека. Это можно делать и по отношению к ребенку:"Ваш мальчик был добрым человеком?""Как Вы думаете, он бы в такой ситуации как среагировал?"Если Вы можете молиться, спросите у него, может быть Вам будет молитвенный ответ.