Статьи и речи

Но в интернате тоже живется не так уж плохо. Нет горячей воды и канализации, но царит абсолютная чистота. Здесь плохо с обувью, но зато все здания комплекса соединены внутренними переходами, поэтому иной раз можно обойтись ночными туфлями, на которые денег хватает."Мне бы найти две тысячи рублей, — говорит директор, — тогда я смог бы купить обувь для наших артистов и отправить их на конкурс в область". Две тысячи — это приблизительно сто долларов, даже меньше. Но в городке это огромные деньги.

В интернате 145 детей. У половины различные заболевания нервной системы и психики, что вполне естественно: их бросили родители. Но все учатся и учатся неплохо, благо учителя настоящие. Летом темнеет поздно, поэтому на огороде можно поработать и после девяти часов вечера, а день провести с учениками.

Библиотека в интернате неплохая, но не хватает справочников и вообще новых книг, потому что старые иногда рассыпаются в прах прямо в руках у очередного читателя. Есть врач, есть и стоматологический кабинет, нет только лекарств. Правда, без медикаментов можно обойтись. Так решили в расположенном неподалеку от интерната детском приюте. Решили и стали собирать травы. Главное — не сдаваться. И вот результат: нынче (на Урале любят слово"нынче") в приюте за всю зиму никто не заболел гриппом.

В приют попадают дети без документов — просто бродяжки или те, что убежали из дому от побоев родителей; сироты, которые жили где‑то в деревнях и поэтому даже не знают своей фамилии. Одного ребенка принесли в приют голым — завернутым в мужской шарф. Есть тут дети, не знавшие, что такое ложка. Они ели руками, а потом выпивали из тарелки остававшуюся жидкость прямо через край. Есть дети, которые никогда не мылись и никогда не видели мыла. Но есть и Марина Ивановна, директор этого приюта, и ее сотрудницы — благодаря им дети привыкают и к воде, и к нормальной еде, и к ложке с вилкой.

За год через приют проходит почти двести детей. Всех их надо для начала отмыть от грязи и вылечить от парши, а потом снабдить документами, сделать все прививки и вообще установить, кто чем болен, — только после этого ребенка можно определять в дом малютки (если ему нет четырех), в детский дом или в школу–интернат. Всем им тоскливо, потому что без родителей всегда плохо, но женщины вокруг них все‑таки есть, а мужчин нет вообще, поэтому в каждом из тех, кто почему‑то переступает их порог, они видят отца и надежного друга.

Но случается это крайне редко. Сюда никто не приходит.

Кое‑кто из детей получает письма от родителей. Пока те сидят в тюрьме. Но, когда"срок"заканчивается, эти родители, как правило, забыв о детях и о тех невероятно трогательных письмах, которые они им посылали, просто исчезают. Навсегда. Не исчезают только учителя и воспитатели, а еще та простая женщина, которая каждую неделю моет всех без исключения детей. Не исчезает и их любовь — и, надо сказать, любовь взаимная: после окончания интерната дети приезжают сюда на каникулы как домой. Другого дома у них нет, а в этом, несмотря на вечное безденежье, их не просто любят, но всегда ждут.

Есть в этом городке и педагогическое училище. C зимним садом, устроенным прямо в коридоре рядом с кабинетом биологии, с музеем и прекрасной библиотекой, с великолепными преподавателями и увлеченно занимающимися студентами. Именно здесь и учились все те учителя и воспитатели, которые работают теперь в школе–интернате или в детском доме, получая свои пять долларов в месяц. На лестнице, поднимаясь в музей, где собраны материалы по истории училища, встречаю пожилую даму."Анна Болеславна", — представляет мне ее директор."Вы, наверное, не местная?" — спрашиваю я и слышу в ответ:"Я родилась здесь в 1930 году, но мои родители попали сюда как репрессированные. Из Белоруссии".

В разговор включается директор училища:"Мои родители тоже попали сюда во время репрессий". Оказывается, что именно"репрессированные"преподавали тут музыку и иностранные языки. Это они работали в библиотеках и детских домах и учили детей рисовать. Это они лечили и оперировали их в местной больнице."В репрессиях было что‑то хорошее, — сказала мне одна учительница из местных, — благодаря им к нам попали удивительные люди. Они привили нам любовь к культуре".

Здесь так много любви и ответственности. Вот что поражает больше всего в этом городке и в его учреждениях, которые в прежние времена называли богоугодными. Сегодня в этом городке (как и в сотнях других городов в глубинке) почти не говорят о Боге (это как‑то не принято), но верят. Тут живут христиане, которые хорошо знают, что означают слова:"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга", — хотя и не всегда ходят в церковь. И поэтому Христос живет среди них. Среди их бед и трудов.

В этом городке есть все: безденежье, болезни, трудности. Нет здесь только одного — отчаяния. И это все при зарплате в пять долларов в месяц. И все это в труднейших климатических условиях и при полной оторванности от больших городов и источников информации. Поэтому любоваться бесконечно достойной и подвижнической жизнью этого в сущности совсем маленького городка и его действительно героических обитателей из детского дома и школы–интерната просто безнравственно. В нее надо включаться. И тогда царящая здесь удивительная атмосфера не растворится в безбрежной серости и вязкой бесцветности нашей жизни, но сохранится, а быть может, и передастся нам, живущим в Москве или Париже.

Ленина с нами нет

75 лет назад умер Владимир Ильич Ульянов

Опубликовано в газете"Русская мысль"

? 4255 от 28 января 1999 г.

75 лет — довольно удобная дата для того, чтобы подвести некоторые итоги тому, как обстоит дело с отношением к"Ильичу"в сегодняшней России, в условиях свободы от государственного культа"самого человечного человека". Культа, который обязывал детей учить стихи о вожде в детском саду, а взрослых — цитировать его высказывания в диссертациях.

Официальное и обязательное почитание Ленина, исключавшее какие бы то ни было критические замечания в его адрес, было упразднено Ельциным всего семь с небольшим лет тому назад, после августовского путча 1991 года. Только тогда в школах прекратились бесконечные"ленинские уроки", было отменено конспектирование сочинений Ленина школьниками и студентами, из присутственных мест исчезли портреты и т. д.

Казалось, еще вчера Горбачев во время поездок по стране всегда и везде благоговейно возлагал цветы к его памятникам и при этом непременно кланялся статуе, словно японская марионетка, а уже сегодня Ленин просто"неизвестно куда диспарился", как говорила одна старенькая московская француженка, соединяя в одно целое русское"испарился"и французское"disparu".

Отдельные антиленинские заявления Ю. Афанасьева или призыв Ю. Карякина похоронить"тело"на Волковом кладбище, казавшиеся еще весной 1991 г. чем‑то скандальным, уже осенью того же года стали восприниматься как неуместная борьба с тем, что давно кануло в Лету.

В августе 1991 г. многие уличные ленинские бюсты были облиты краской или разбиты, что, правда, ни на кого не произвело сильного впечатления. А к приезду в Москву английской королевы Елизаветы из Кремля исчез памятник Ленину. Тихо и бесшумно.

Из Мавзолея Ленина тогда не вынесли лишь по одной причине: начинались реформы, и все были заняты не сведением счетов с минувшим, а новыми идеями и конкретной работой; Ильич никого не интересовал. Подобно Дон Гуану из пушкинского"Каменного гостя", он просто провалился куда‑то в древнюю историю. В самом деле, ведь ни у кого не возникает желания вынести из Архангельского собора останки Ивана Грозного.

Часовых от Мавзолея убрали, но это тоже не произвело никакого впечатления на общественное мнение.

В печати начали появляться антиленинские материалы, однако их уже никто не глотал с такой жадностью, с какой читались статьи о Сталине во время второй десталинизации России в конце 80–х годов.

Оказалось, что Ленин, вопреки Маяковскому действительно умер — как мыслитель, как философ и как теоретик. Оказалось, что в этом качестве он не интересен никому, а как революционер–практик и политический деятель — только специалистам.

Мне вспоминается, как весной 1990 г. я шел из университета к метро вместе с одним старым историком, который занимался Розой Люксембург и считался чуть ли не самым большим знатоком ее наследия. Он с жаром рассказывал мне о каких‑то антисталинских публикациях, как вдруг нас догнал мой приятель, замечательный филолог–германист, который, вмешавшись в наш разговор, сказал:"Со Сталиным все ясно, давайте поговорим о Ленине и его преступлениях".