Страница 139 из 177
Но я подчеркиваю, потому что это чрезвычайно важно: политика может делаться ненасильственно. Политика может делаться людьми, которые уважают и берегут друг друга. Политика может делаться по–христиански, если христиане не боятся включиться в политику, если христиане не боятся того, что они «замарают» себя этой политикой. Можно приводить множество примеров верующих политиков. Применительно к ХХ веку это и Конрад Аденауэр, и Рональд Рейган, это и многие другие люди… Генерал де Голль, например. Все они сделали очень много, и все они не применяли насилия. Рейгану ставят в вину «звездные войны», но, как известно, ни на Россию, ни на какую другую страну ни одной бомбы во время правления Рональда Рейгана не упало.
— Да. Ну, и мы обязаны перестройкой именно Рейгану, с его идеей «звездных войн». Ведь империя зла выдохлась в этой гонке вооружений — и всё, и лопнула в тот момент… Отец Георгий, здесь еще есть один важный аспект. Вы называете имена крупнейших политиков. Мы все — люди мало известные и совсем не влиятельные. Но каждый из нас, в меру своих возможностей, призван действовать. Или, если он не чувствует этого призвания, он пассивно пережидает. Люди не понимают, что существует феномен массовых решений. Как ни странно, от того, куда я пойду: на прогулку в парк или на митинг, или, как было в августе 91–го, к Белому Дому, многое зависит — как ни странно… Мысли носятся в воздухе; я решил идти на баррикады — и тысячи людей тоже так решили. Если я решил бы отсидеться, я думаю почему‑то, что так же решили бы и тысячи. Ну, есть вот феномен моды и всякие другие вещи. И я вспоминаю то, что писал Димитрий Панин в своих мемуарах. В семнадцатом году — осенью семнадцатого — господа офицера охраняли свои подъезды, — вместо того, чтобы собраться в единый батальон и выкинуть всю эту шушеру из Москвы, всю эту шпану.
— Увы, Димитрий Панин прав… И то, что вы называете феноменом массовых решений, я бы назвал как‑то по–другому. Именно это тот момент, когда люди перестают быть массой, когда каждый вдруг понимает, что ответственность за будущее лежит на нём, и идет, действительно, не на огород, а к Белому Дому. Когда каждый понимает, что он должен прийти на эти похороны, и идет на похороны трех мальчиков, убитых коммунистами во время путча, а не уезжает на дачу в этот день. Тогда народ перестает быть массой. Тогда оказывается, что каждый решает.
Я очень хорошо помню этот день — день похорон, когда на улицы вышла вся Москва, когда все шли за этими тремя гробами и Патриарх Алексий на Ваганьковском кладбище провожал трех погибших. Но, увы, сегодня мы почему‑то не способны на такую ответственность, хотя именно она и только она может не дать России вновь погрузиться во зло.
— Конечно. И наши воления — вот эти тысячи, миллионы волений индивидуальных людей — образуют ноосферу — так же, как и наши мысли. И «Бог и намерения целует». И если мы будем проникнуты все вот этой доброй волей, этими благородными побуждениями, этим желанием страну спасти, вытащить из ямы, — с нами Бог, и мы победим.
— Я в этом абсолютно уверен, потому что атмосфера на митингах десятилетней давности, атмосфера н встречах демократически ориентированных граждан России после смерти Галины Васильевны Старовойтовой была удивительно чистой, удивительно мягкой, удивительно доброй, открытой. Здесь не было ни озлобленности, ни ненависти, ни какого‑то такого состояния, близкого к точке кипения. А именно атмосфера свидетельствует о том, Бог присутствует в этом или же дьявол.
— Да. Ну что ж, отец Георгий, спасибо вам. И мы будем и молиться, и трудиться для того, чтобы наша Родина была такой, чтобы нам было не стыдно и не обидно чувствовать себя русскими.
— Это, действительно, очень важно, и это, действительно, необходимо сегодня, потому что у нас столько богатств, у нас столько возможностей — я имею в виду богатства не материальные, а интеллектуальные и духовные, — что Россия не может стать страной, где это было, и являющейся сегодня только местом нахождения памятников, местом, где жили некогда люди. Россия не может превратиться в страну, где, как в сегодняшнем Ираке, остались от древних цивилизаций только памятники, а живет совсем другой народ, с другими идеями, с другими правителями, с другим языком… Россия не может превратиться в такую страну, о которой будут говорить: когда‑то здесь жил народ Пушкина и Достоевского, когда‑то здесь писал иконы Андрей Рублев.
— Для себя надо постараться. Спасибо, отец Георгий!
Беседу вел Владимир Ерохин
2.12.98
* Имеется ввиду прот. Дм. Дудко
ЛАСТОЧКА, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ВЕСНУ
Исполнилось десять лет со дня трагической смерти отца Александра Меня. Заместитель главного редактора газеты"Русская мысль", член–корреспондент РДЕН отец Георгий Чистяков был одним из тех, кто хорошо знал отца Александра Меня. Разделял его взгляды, а в сорок лет под влиянием отца Александра принял сан священника. Сегодня отец Георгий отвечает на наши вопросы. Вопросы задаёт Богдан Степовой:
— Отец Георгий, почему отец Александр Мень стал одним из тех, кто десять лет назад открыл обществу православие?
— Отец Александр был исключительным человеком. Очень ярким, добрым, полным любви. Был открытым по отношению к каждому собеседнику. Все это делало его замечательным священником. Но были у него качества, которые сделали его исключительным мыслителем. Он был теснейшим образом связан с той средой, в которой сохранились книги с дореволюционных времен, культура и вера. Внутри того микрокосма, в котором он жил, как будто революции и не было. Он читал Соловьёва и Бердяева, Булгакова и Бориса Чичерина.
Русские люди, подобные ему, разумеется, были, но они жили в Нью–Йорке или в Париже, а он здесь был единственным. Жизнь его была не длинная — всего 55 лет. Но она была удлиненной, потому что он уже в 14 лет был сложившимся человеком. И все из‑за того, что его окружали потрясающие люди, которые помнили начало века, которые сохранили не только книги, но и живую память. Я все время повторяю эти слова — "сохранили книги", потому что это во времена его или моей юности значило чрезвычайно много.
Месяц назад, 8 августа, умерла Елена Владимировна Вержбловская, она же мать Досифея. Одна из женщин, которая знала отца Александра с детства. Ей было 97 лет. Она стала монахиней во время войны, в 1943 году. Среди таких людей и вырос отец Александр. Все это сделало его человеком, единственным в своем роде. Я затрудняюсь назвать хотя бы еще одного человека из его поколения, который бы так хорошо знал философскую и богословскую мысль начала века и до такой степени был органично с ней связан. Из поколения людей, которым сейчас уже сильно за 80, такие люди еще были. Например, Лев Иванович Красовский. Он попал в заключение на острова архипелага ГУЛага именно за то, что читал Соловьева и не очень это скрывал, но он принадлежит совсем к другому поколению. А среди ровесников о. Александра это уже было невозможно. Он был единственным.
— Как при этом Меню удавалось избежать репрессий со стороны КГБ? Того же Сахарова, например, сослали в Нижний Новгород…
— КГБ все время ходил за ним по пятам. Но, во–первых, прогнила система. Во–вторых, Сахаров в силу своей общественной позиции общался с иностранными корреспондентами и общественными деятелями. Его отправили в Нижний, чтобы изолировать от иностранцев. Отец Александр общался с бабушками своего прихода и московской интеллигенцией, которая к нему ездила. А ездила к нему интеллигенция всех поколений. Люди старшего поколения уже давно умерли, а самым младшим его духовным детям еще не исполнилось и 20. В ребенке восьми лет он видел человека, с которым надо говорить серьезно. Но это все были советские граждане. Те иностранцы, что общались с отцом Александром, великолепно знали русский язык, и были настоящими конспираторами. Я подозреваю, что органы об этом и не догадывались.
Отец Александр дружил с русской француженкой Анастасией Борисовной Дуровой, которая работала во французском посольстве. Она очень помогала отцу Александру и всем нам. Она умела выйти из посольства и, пять раз пересев из поезда в поезд, оторваться от хвоста. То же самое умели делать и писатель Ив Аман, автор книги об отце Александре, и отец Антоний Эленс, и многие другие. Я подозреваю, что связи отца Александра КГБ все‑таки не были до конца известны. Бог помогал.
— К нему ездили не только как к священнику, но и как к учителю?
— И к учителю, и к наставнику, и к другу. Если мне нужен был простой совет священника или просто резкое и вместе с тем мудрое слово, я шел к кому‑нибудь другому. А когда надо было разобраться в чем‑то таком, чего я не понимал и была необходима серьезная духовная и интеллектуальная помощь, тогда я забывал обо всем, бежал на электричку и ехал в Пушкино. Потом пешком добирался до Новой Деревни.