Страница 62 из 64
Конечно, так тому и быть и так, без сомнения, надо. Конечно, мы, привыкшие к удобствам, не смогли бы и дня провести в том Париже, в котором правили последний или предпоследний Людовики. Но улучшение быта, совершаемое во имя счастья, самого счастья всё же не приносит. И остаётся горечь, заставляющая обратить голову вспять. Может, жители снесённых трущоб знали о счастье что-то такое, что забыли мы? Ведь мы не только приобретаем, но и теряем. Кто подобьёт баланс? В домах стало уютнее и чище, но из Сены уже не напьёшься. И может быть, все грёзы о городе счастья, который нужно побыстрей построить своими руками, — лишь карикатура на Город будущего, на Иерусалим, сходящий свыше? Так или иначе, города безжалостно перестраиваются с мыслью: «Прошлое отвратительно, а будущее прекрасно». Но когда большая часть работ заканчивается, в сознание заползает мысль: будущее неясно; настоящее вовсе не прекрасно, а в прошлом можно найти много красивого и удивительного.
В это время люди пишут исторические романы. Не только в это, но в это — тоже.
Советский Союз уничтожал прошлое во имя будущего активнее других. Этим грешили многие, и сама идея родилась в Европе. Германия, Франция и Англия по долгу именуются идейными родоначальницами подобных переустройств. Но славянин, повторяю, был активнее. Поэтому и тоска по прошлому, в котором, оказывается, не всё было плохо, в СССР имела свои особенности. Любые формы воспевания своего погубленного прошлого предполагали какую-то степень покаяния за разрыв исторической преемственности. Поэтому воспевали часто чужое прошлое, магией искусства превращая его в «своё». Париж попал в обойму. Дюма с мушкетёрами подходил как «то, что доктор прописал».
Мужская дружба с оружием в руках, честь, отвага. Король — дурак, Церковь хитрая. Женщины красивы, битвы беспроигрышны, добро побеждает. Даже Политбюро не смогло бы найти слабину в раскладе. И здесь моё время выйти из-за кулис и представиться почтеннейшей публике в качестве жителя того города, который изображал из себя Париж в известной советской экранизации.
Все мы из себя что-то изображаем, хотя бы временами. Города не исключения. Ради уменьшения бюджета фильма в сотни раз, по причинам политического и идеологического характера при экранизации «Трёх мушкетёров» в Союзе Парижем пришлось на время стать Львову. Он и подходил как нельзя лучше. Сотни улочек, мощёных тем самым булыжником, перебои с водой и проблемы с канализацией, запах общественной уборной из каждого подъезда в центральной части (именно так и было). Кофейни, уличные красавицы, каменные завитушки, украшающие костёлы, доминанта серого цвета в историческом центре. Натуральный Париж времён Атоса, Портоса и Арамиса — плюс вихрем ворвавшегося в эту компанию гасконца.
Нам, мальчишкам, стало тогда, быть может, впервые, понятно, что нашим городом можно гордиться. Ещё бы! На каменной лестнице костёла святого Антония (на Лычаковской) д’Артаньян толкнул в раненое плечо Атоса. Возле польской катедры, прямо напротив облюбованной неформалами «Булки», д’Артаньян наступил на оброненный Арамисом батистовый платок. Их несостоявшаяся дуэль, переросшая в комическое избиение незадачливых гвардейцев, имела место во дворике тогда закрытого армянского монастыря. Да что там! Де Тревиль пел песню о кровопролитье на фоне дворца Потоцких. Анна Австрийская встречалась с Бекингемом у стен костёла Эльжбеты на Привокзальной. Песню «Пора-пора-порадуемся» в конце первой серии конные мушкетёры пели, оставляя слева от себя костёл Николая в бывшем монастыре тринитариев. Позже, после захвата Юра, он стал на короткое время кафедральным православным собором. В общем, мы, как оказалось, жили в Париже. Пусть портом Кале оказалась Одесская набережная. Пусть Миледи стреляла в д’Артаньяна на фоне Олеського замка. Всё равно большая часть съёмок проходила на тех мостовых, где и мы оставили свои отпечатки; на тех улицах, где и мы, время спустя, пили кофе, споря о смысле жизни.
«А что, собственно, вы хотели этим сказать?» — могут меня спросить.
Словно ученик, пойманный врасплох, я повторяю вопрос и тяну время. Что я, собственно, хотел этим сказать? А, ну да.
Я мог бы сказать, что я, в некотором смысле, парижанин. Но я этого не скажу, потому что я — никакой не парижанин, ни в каком смысле.
Я хотел сказать, что города и страны манят нас одним, а подсовывают другое. Вернее, мы сами не знаем, где что лежит, и идём на запах жареного, а едим варёное. То, что раньше было экзотикой, ныне стало надоевшим бытом. Чтобы подставить спину под тайский массаж, не нужно даже знать, в какой части глобуса Таиланд нарисован, тем более — ехать туда. Путешествия качественно изменились, потому что встреча с новизной требует проникновения вглубь, а не облизывания поверхностей. Облизывание же поверхностей распаляет внутренний голод, но не насыщает его.
Итак, путешествовать нужно вглубь. По мере путешествий вглубь любое перемещение в пространстве улучшается в качестве.
Ещё я хотел сказать, что ни один житель Парижа времён д’Артаньяна, даже шпион Его Величества, не знал всех закоулков своего города и всех его тайн. Тем более не можем исчерпывающе знать прошлого мы. Мы лишь можем чувствовать нечто и неосознанно двигаться в сторону манящего запаха.
Не знал всего Парижа Бальзак, знавший в тысячу раз больше нашего и в замысле своей «Человеческой комедии» соперничавший с Данте. Не знал всего Парижа Гюго, понимавший в тысячу раз больше нашего, чей «Собор Парижской Богоматери» можно взять, прямо сегодня, и перечитать, вместо того, чтобы насвистывать арию Квазимодо, ставшую шлягером.
В сторону Париж. Париж ни при чём!
Живя в Киеве, мы едва ли знаем сотую часть Киева. Да и в собственной квартире всякий из нас не до конца знает, где что лежит. Но человеку дан ум, чтобы понимать, узнавать и запоминать. И ему дано сердце, чтобы жить и чувствовать. В случае запуска этих двигателей жизнь рискует стать интересней даже без подвигов лягушки-путешественницы. Ну а уж если при этом удастся и увидать кое-чего, тогда мы в результате можем получить такого рассказчика, о котором до сих пор только слышали в сказках.
Этот волшебник-рассказчик сможет часами, без перерыва, при молчащих со стыдом радио и телевизоре, качать нас на волнах своих повествований. И не важно, что будет за окном: мелкий ли дождик или мохнатый снег. Мы будем следить за его рассказом, подперев щёку рукой, и душа наша в это время будет совершать далёкие и удивительные путешествия.
1332 Почему критикуют Церковь?
Церковь не критикуют тогда, когда она ни на что не влияет. Существует себе на обочине жизни, подобно книгохранилищу или этнографическому музею, и не тревожит совесть обывателя.
Ее архитектура может «как бы» случайно маячить в кадре таких культовых фильмов, как «Ирония судьбы», но без крестов, а так - в виде трогательного обломка навсегда ушедших времен. И человек будет издалека уважать эту почти исчезнувшую Церковь, ни за что ее не ругая, как не ругает он и труппу оперного театра, в котором не был и быть не собирается.
Такое уважение к Церкви на расстоянии, граничащее с уважительным молчанием о мертвых, само приказало долго жить. И слава Богу! Теперь Церковь ругают страстно, горячо, как воистину живую, а не как лавку древностей.
Стоит понять, что это - доказательство подлинной ее живости, доказательство, правда, от противного, но очевидное и не терпящее сомнений. Теперь давайте попробуем поговорить об отношении к критике, а также о ее качестве и разновидностях.
Во-первых, нам самим, христианам, не следует автоматически записывать в смертные враги всякого человека, чем-то в церковной жизни недовольного. Эта простейшая мысль трудна для усвоения. Хрестоматийно безбрежная душа русского человека слишком привычна к метаниям из стороны в сторону и середины держаться не обучена.
На самом деле эта воспетая душевная широта очень часто на поверку оказывается недисциплинированностью, отсутствием внутреннего воспитания. Для такой души «раз что против сказал - враг, не иначе». Это неправда.
Критика в режиме сострадания, критика, рожденная любовью и тревогой, обязана быть. Если ее нет, тогда пустоту, столь нетерпимую природой, заполняет один лишь восторг самохвальства, не лечащий, но прячущий раны за повязками, дескать «пусть гниют, лишь бы не видно».
Христиане, считающие, что в нашей церковной повседневности критика, анализ, оценка и самооценка неуместны, оказывают Церкви медвежью услугу. И, быть может, именно слабая внутренняя «работа над ошибками» или ее отсутствие (ну нет у нас просто-напросто такого исторического навыка) как раз и стимулирует «внешних» делать за нас нашу работу.