Страница 38 из 66
Древний Патерик рассказывает об одном подвижнике, который, побежденный бурей бесами приносимых помыслов, решил уйти из пустыни и поселиться в миру. По дороге он стал гостем одной из обителей, где его знали как раба Божьего, молящегося в одиночестве в пустыне. Ему омыли ноги, с ним преломили хлеб, его попросили сказать братьям слово в утешение. Подвижник стал говорить о терпении, с которым нужно переносить козни и нападения врага, о любви к Богу, о краткости земной жизни, о будущих венцах и наградах. Монахи сидели вокруг него на земле, как дети вокруг отца, и на их глазах блестели слезы духовного утешения.
Ночью беглец почувствовал укоры совести. «Ты так хорошо говорил им слова правды, - говорил старец сам себе, - Что ж ты себя не учишь? Что ж ты поддался злобе врага? Иди обратно и продолжай труды».
В ту же ночь он вернулся на место прежних подвигов и продолжил молитвенное служение Христу. Так слово, от сердца сказанное другим, спасает и возвращает на правый путь самого говорящего. Каждого священника напрямую касается то, что произошло однажды с этим отшельником.
Величие земное
Христианам Римской империи часто приходилось слышать, что величие Рима было рождено почтением к богам. «Боги сделали Вечный город столицей мира, а вы разрушаете обычаи отцов, подрубаете кони нашего величия. Вы - язва общества», - говорили христианам язычники. Бороться с подобными мнениями - задача тяжелая. Очевидному внешнему могуществу нужно противопоставить единственно возможную альтернативу - глубокий внутренний благодатный опыт. Опыт того, что «Господь воцарися, в лепоту облечеся». Опыт того, что «Христос -единственный истинный Царь», на фоне которого жалок Траян и гнусен Нерон.
Но такой благодатный опыт не может стать достоянием многих в краткое время. Большинство будет строить мировоззрение, опираясь на внешнее величие, на красоту форумов, пышность триумфов, на «хлебе и зрелищах», на мифах и баснях. Люди, пренебрегающие видимой славой, будут казаться смутьянами, разрушителями устоев, врагами рода человеческого. Собственно, так христиан и называли.
Внешнее могущество. Оно, как мираж в пустыне, вырастает перед глазами каждого поколения, соблазняя, отвлекая от цели, сбивая с пути. «Учитель, посмотри какие здания», — говорили однажды Христу ученики. А Он, вместо восторгов и похвал, ответил: «Аминь говорю вам, не останется здесь камень на камне».
Будет вера, и камни лягут друг на друга, образуя стены святилища. Уменьшится вера - треснут стены и прохудится крыша. Уйдет вера - рухнет храм. Рухнет и задавит собою тех, кто надеялся на твердость камней и осязаемое могущество. Истинное могущество руками не осязается.
Нужно иметь поистине несокрушимую веру, чтобы исповедовать ее перед лицом неудач и поражений. Когда Святая София была завалена трупами и с нее был снят Крест, какую веру нужно было иметь христианам, чтобы не усомниться в Боге! Турки говорили: «Наша вера лучше. Бог дал нам победу». И эти слова были опаснее и острее кривой турецкой сабли. «Бог нас смирил. Мы согрешили. Помилуй нас, Господи! Но Бог не в силе, а в правде. Вы сильнее. Но наша вера -истинная», - отвечали лучшие из оставшихся в живых. Там, где такие слова звучали, проигравшие менялись местами с победителями.
Так и евреи покидали свою землю, уводимые в плен Навуходоносором, неся в груди горечь недоумения. «Неужели Мардук сильнее Господа Саваофа?» Одни колебались в вере. Другие брали на себя вину и, подобно трем отрокам, говорили: «Бог свят и истинен. Мы согрешили, мы и наказываемся» Эти вторые сохранили веру и продолжили Священную историю.
Поражение может превратиться в победу, если вынести из него урок, если потерпеть и покаяться. А величие может стать прелюдией великого краха и неисцельного сокрушения, если, ослепнув от блеска успехов и побед, не замечать за каждым событием жизни Недреманное Око, зорко наблюдающее за каждым шагом человеческим.
За победы и успехи прославим Господа. В поражениях и неудачах увидим горькое лекарство, врачующее гордыню. Но главное - будем помнить о Боге Великом и Всемогущем. Тогда никакое земное величие не обольстит нас своей фальшивой позолотой.
785 Задача номер один
Человек ищет человека. Но ещё более человек ищет Бога. Во все времена и на всех континентах наша общая задача — встретить Его и ответить на Его любовь. Как легче это сделать — живя среди людей или удалившись от мира? Где человек, любящий Бога, может обрести подлинную свободу?
Чтобы меньше грешить, нужно меньше говорить — silendo nemo peccat. Молчать совсем — это то же, что уйти от людей, поскольку пребывание в мире людей предполагает неизбежное общение, приноравливание, подлаживание друг под друга, скрытый обмен грехами и добродетелями. С людьми, не желающими спасаться, невозможно спастись. Поэтому великий Арсений услышал: «Арсений, бегай людей, и спасёшься».
Когда человек не ест или почти не ест, он ослабляет связь с землёй и всем видимым миром. Через чрево, грубо сказать, через брюхо, мы связаны с «этим миром», как через пуповину — с матерью. Пост — это перерезание пуповины, попытка выхода в самостоятельное личное бытие. Уйти от людей, чтобы не грешить и не есть, чтобы не рабствовать у стихий — вот, вроде бы, и монашество. Однако — ещё нет.
Древние многое поняли, ещё больше ощутили, но не сумели высказать. И бегство от мира, и воздержание с молчанием были им понятны и ими похвалены. Однажды стоики спросили иноков (дело было в Египте), в чём между ними разница. Ведь не женаты, бедно одеты и постятся как те, так и эти. Иноки сказали: «Мы уповаем на Бога и пребываем в благодати». Стоики смиренно сказали: «Этого у нас нет».
Можно гордо уйти от людей, буквально плюнув в их сторону на прощанье. Можно из гордости ни с кем не общаться. Может быть, это будет бесовский подвиг. Может, бес не будет нападать на такого отшельника, но будет с ним незримо собеседовать, подбрасывать «глубокие мысли».
Уйти от мира нужно ради Бога и ради людей, которых подвижник видимо покидает, но ещё более с ними сращивается в молитве. Молитва нужна. Всё предыдущее — неядение и добровольное одиночество — лишь вспоможение для молитвы. Нет молитвы — нет ничего. И тогда незачем куда-либо убегать, поститься тоже незачем, поскольку это будет бесполезным. Если же есть молитва, или хотя бы зародыш её, тогда остальное приложится.
Молитва даст свободу. Дерзну сказать, что кто не молится, тот никогда свободным не бывал. Свобода перемещений — разве подлинная свобода, если, перемещаясь, человек грешит теми же грехами и мучится теми же угрызениями совести? Свобода потребления — разве подлинная свобода, если желания разгораются и глаза разбегаются, а радость приобретения проходит быстро, как у ребёнка?
Человек свободен от тысячи условностей только в день прощания с условностями. Я по-настоящему свободен в общении с начальником, когда прошение об увольнении уже подписано. Вот теперь я могу (если, конечно, захочу) сказать всё, что думал и о чём молчал.
Какой-то герой Набокова решил застрелиться. И пока он шёл по улице, обдумывая свой дерзкий план, странная мысль посетила его. Он понял, что свободен. Он может делать сейчас всё что угодно. Никто и ничто ему не указ, поскольку он уже решился на радикальный разрыв с эти миром.
Кто любит только этот мир, тот будет его рабом, будет заискивать и заглядывать миру в глазки, рабски выгнув шею. Нужно любить иной мир, чтобы свободно вести себя в этом. Иначе все разговоры о свободе, простите, — глупость, чушь и рабские самооправдания. «Видели, как собака бьющую руку лижет?»...
Какого-то философа в древности упрекали в том, что он аполитичен и совсем не интересуется делами отечества. «Вовсе нет, — говорил он, — я очень интересуюсь своим Отечеством», — и при этом показывал рукой на небо. Сегодня трудно найти христианского священника, который ответил бы подобным образом, а ведь философ был эллином, язычником.
Диоген ходил по рынку с фонарём и говорил, что ищет человека. Этим он давал понять всем слушающим, что они не люди, но в лучшем случае человекоподобные существа. Он изрядно оскорблял тех, кто его видел и слышал. Он их, по сути, называл ишаками или тараканами. Но, во-первых, делал это так, что глупые не понимали. А во-вторых, наказать Диогена было невозможно. Он сам предварительно себя наказал. Ходил голый, жил в бочке и был вечно голодным. Он был свободен от людей, и мог поэтому говорить им обличающую правду.
Подобным образом впоследствии поступали христианские юродивые. Их терпели по необходимости. Будь они хоть в мало-мальски социальном статусе, их бы порвали на части. Ведь православное царство тоже может быть похоже на тюрьму, если никто не говорит властителю правду. Православному царству нужны пустыни, заселённые бесстрашными иноками, и юродивые подвижники на улицах городов. Эти две категории святых наименее уязвимы для власти. Всех остальных, вплоть до патриархов, можно низлагать, душить, травить, опорочивать. Так унизили и изгнали Златоуста, невзирая на святительский сан, народную любовь и подлинную праведность.