Старец-утешитель

Мы подъехали прямо к гостинице, и мне как-то сразу сделалось легче на душе. На крыльце нас встретили монашки. Мой первый вопрос был: "Где батюшка? Покажите мне хоть дом, где он остановился". Но мне ответили, что уже поздно. Кое-как при луне я все-таки могла кое-что разглядеть, и общий вид обители сделал на меня приятное впечатление. Гостиница мне также очень понравилась, вероятно еще и потому, что в этот самый день батюшка осматривал ее и конечно заходил и в тот номер, где нам пришлось стоять. Все так чисто, уютно, хорошо нам показалось, а над моею кроватью, к моей радости, оказался портрет батюшки (где он сидит без камилавки в келлии перед столом и что-то пишет). Взглянула на портрет, и мне еще больше захотелось поскорее увидеть батюшку. Всю ночь я не могла уснуть от какой-то радости и волнения, мне непонятных!

На другой день мы пошли к обедне. Церковь мне тоже очень понравилась. Я стояла как раз против самой иконы Царицы Небесной. Лик этой иконы произвел на меня сильное впечатление, которое и до сих пор осталось во мне. Пели очень стройно и хорошо, я много плакала и молилась, особенно во время молебна с акафистом (стояла я сзади монашек на коленях, так что никто мне не мешал). В конце молебна около стеклянных дверей, которые отделяли церковь от других комнат (церковь домовая), увидела я наконец батюшку сидящим и всех по очереди благословляющим. При виде его мне еще больше захотелось плакать и, пробираясь к нему с трудом через толпу монашек, его окружающих, я горько, горько плакала. Батюшка издали заметил меня и как будто стал раздвигать монашек, чтобы дать мне место около себя. Я приползла к нему на коленях и упала головой ему на руку. Батюшка одной рукой взял меня за подбородок, а другой ударил по голове и сказал, словно утешая: "О чем плачешь?". Я ответила: "Сама не знаю, батюшка". И действительно, это были какие-то необыкновенные слезы.

Потом батюшка ушел к себе, а я все время сидела на крыльце около его келлии, что рядом с церковью, и ждала, когда меня пригласят к нему. Даже не хотела идти обедать, хотя меня и звали. Солнце жгло мне голову, но я ничего не замечала. Наконец батюшка прислал мне сказать, с сестрой матушки [игумении][74], что "если не пообедает и не напьется чаю, совсем ее не приму". Я, конечно, сейчас же исполнила приказание батюшки и обедала с гостями и с о. Анатолием в беседке возле хибарки. Так как матушка игумения была больна, то вместо нее сидела с нами Софья Ивановна Русанова. А чай после обеда пила я уже в доме.

После обеда батюшка ездил осматривать постройку (тогда еще корпусов новых не было, был только церковный дом, старый дом, рухольная, трапезная, гостиница, дом Федора Федоровича и еще какая-то постройка). Когда батюшка вышел из дому, чтобы садиться в пролетку, то, проходя мимо меня, остановился и вдруг сел возле и говорит: "Хочу здесь посидеть". Я, конечно, сейчас же на колени перед ним, но батюшка очень скоро встал и ушел. А когда приехал с постройки, то опять немного погодя вышел на крыльцо в сени, чтобы благословлять всех. Тут одна женщина все протягивала к нему руки и громко просила благословить ее, Веру Смоленскую, как она себя называла. Но батюшка вынул вдруг откуда-то большую просфору, прибил меня ею по голове и сказал: "Нет, я благословлю сперва Веру Козельскую". Потом пошел осматривать трапезную, тут и все двинулись за ним, и я, конечно, не отставала. Мы едва поспевали за батюшкой, так он шел скоро. И когда вошел в трапезную, то хлопотливо так забегал, размахивая ручками, а потом и говорит: "Скорее хлеба, соли, да побольше ковригу". И все это ему поставили на стол, но он уже пошел дальше в рухольную. А я, пока батюшка был там и вообще в том корпусе, все время стояла на коленях на крыльце, и он, проходя мимо меня, бил меня по голове и говорил: "А блохи все стоят!".

Когда шли в трапезную, я, идя сзади батюшки, вспомнила вдруг почему-то слова из Евангелия: "...которые прикасались к одежде Его, исцелялись"[75], и еще из Деяний апостольских, как тень апостолов Петра и Павла исцеляла больных[76]. Тогда я схватила батюшку за ряску, думая: не берет меня, но, может, и так исцелит мою больную душу, — и просила его в уме об этом, и не успела еще дотронуться до его одежды, как вдруг он повернулся молча ко мне лицом, поглядел, и так же скоро опять повернувшись спиной ко мне, побежал дальше. Я даже вздрогнула от неожиданности, настолько меня поразило случившееся.

В этот день соборовали игумению, и я сидела в зале и слушала пение. Мне было очень жаль матушку, хотя я ее совсем не знала, и так хотелось пойти к ней туда, поближе, но некого было просить об этом, да и не до меня им тут всем было! Вечером, часов в девять, наконец принял меня батюшка в проходном коридоре рядом с церковью, лежа на постели о. Иосифа, и первое его слово ко мне было: "Как ты меня нашла здесь?". Я ответила: "Слышала, батюшка, что вы здесь". Потом поговорил со мной, утешил меня конечно и отпустил в Козельск на шамординских лошадях, с доктором Деконским, который приезжал к матушке [игумении] и теперь разыскивал меня. Батюшка сказал так: "А разве ты с ним знакома? Ну, поезжай скорее, а то один уедет". Через день батюшка сам вернулся в Оптину, и после его отъезда дня через два сгорела в Шамордине гостиница: как ни просили батюшку остаться еще погостить там, но он, говорят, страшно заспешил отъездом, должно быть не хотел видеть пожара.

Еще забыла написать про одно обстоятельство, которое почему-то осталось у меня в памяти. Осмотрев все, батюшка, проходя мимо церкви со стороны хибарки, вроде бы хотел зайти в церковь, и все ждали этого, а я уже поспешила стать на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей в церковь, но батюшка остановился, посмотрел на меня, улыбнулся и побежал мимо. А я так и осталась в недоумении на крыльце, батюшка будто этим сказал мне: "Погоди, еще не время!".

Во второй раз увидела я батюшку в Шамордине в 1888 году, где он прожил при мне девять дней с половиной, от 19 июля вторника (св. преп. Макрины) и до 28-го, четверга (апп. Прохора и Никанора). Батюшка сам говорил потом: "Я прожил в Шамордине девять с половиною дней, и так было тепло и хорошо, а сюда приехал — опять холода". Я в это время гостила в Шамордине. Долго мы ожидали батюшку, еще в первых числах июля прошел слух, что он собирается к нам, но мы от радости и верили и не верили и боялись даже говорить об этом, особенно страшились перемены погоды. Главным образом его задерживали оптинские гости: Соломон, министр Тизенгаузен и другие важные особы, которые давно не видели батюшку и приехали с этой целью и гостили в Оптине, так что нас в это время и не пускали туда. Да и на самом деле батюшка был очень занят: летом народу в монастыре вообще бывает больше, особенно простого классу, и батюшка всех принимает без разбору.

Но не забыл и нас батюшка и исполнил свое обещание и давнишнее желание опять побывать в своей [Шамординской] обители. И вот, наконец наступил желанный, радостный, незабвенный для нас день. С утра приехал кто-то из наших из Оптина [монастыря] и объявил, что батюшка сегодня выезжает и будет у нас часам к пяти или шести. Началось волнение, все радуются, бегают, суетятся; погода, как нарочно для батюшки, стоит прекрасная: на небе ни облачка, жарко — одним словом, все ожидает батюшку и радуется. Комната для него уже готова в церковном доме, вся убрана коврами, поставлен маленький иконостасец. Готова комната и для о. Иосифа, которого также ждут. Из батюшкиной комнаты отворена дверь в коридор, ведущий в церковь, и поставлено кресло в коридоре, чтобы батюшке удобно было сидеть во время службы и видеть всю церковь и все слышать.

Церковь убрана цветами, колонны обвиты гирляндами из зелени и зажжена люстра, а нам всем велено собраться около церкви к четырем часам. Около пяти вечера прискакал верховой из Полошкова, посланный туда с утра, и возвестил: "Едет!". Что мы в это время почувствовали — передать за всех это состояние не могу, скажу только про себя, — это была радость несказанная, какая-то благодатная, и радоваться и плакать вместе хотелось! Все уже было готово к встрече, мы в полном порядке выстроились от святых ворот и до самой церкви по обеим сторонам ковровой дорожки, по которой должен был проходить дорогой гость. Впереди всех за воротами при въезде стояла матушка игумения[77] с образом чудотворной иконы Казанской Божией Матери, рядом с ней казначея с хлебом и солью, потом певчие, затем старшие монахини и так далее по порядку, и в конце — приют детский, тут и меня с ними поставили, так как я жила почти что в приюте.