Страница 10 из 21
Идея посвящения, которая, как мы уже говорили, разделила членов Церкви на посвященных и на непосвященных, изменила новозаветное понимание «мистерии», сближая его невольно в силу идеи «посвящения» с эллинистическим пониманием [92]. Миряне как непосвященные не могут приближаться к святилищу, потому что они оказались вне его, и от них как непосвященных должна быть скрыта, по возможности, великая мистерия, которая совершается в святилище вне их и без них.
2. Желанием скрыть от непосвященных то, что делается в алтаре, объясняется и чтение священником про себя тайнодейственных молитв. Мы даже не можем ставить вопроса, знала или нет древняя церковь тайное чтение молитв, настолько оно находится в противоречии со всей ее литургической практикой. «Потом к предстоятелю братии приносится хлеб и чаша воды и вина: он, взявши это, воссылает именем Сына и Духа Святого хвалу и славу Отцу всего… После того, как он совершит молитвы и благодарение, весь присутствующий народ отвечает: аминь» [93]. Не мог бы народ ответствовать «аминь» на «благодарение» предстоятеля, если бы оно читалось тайно. Но «благодарение», о котором говорил Иустин Мученик, есть те евхаристические молитвы, которые сейчас читаются тайно. Еще менее могли читать тайно апостолы, когда они совершали Евхаристию. Они следовали практике иудейских трапез, на которых молитвы благодарения читались вслух для всех, а не только для некоторых. «Аминь», как восклицание народа священников [94], является решающим аргументом против тайного чтения евхаристических молитв. С самого начала существования Церкви от верных в литургической области ничего не было скрыто.
Тайный гнозис у Климента Александрийского и Оригена, который является во всяком случае некоторой девиацией церковного учения, не имел отношения к церковным актам, которые полностью были открыты всем верным, но к более полному знанию, которое тайно передается через преемство дидаскалов и усваивается верными в зависимости от их личного совершенствования.
Практика тайного чтения евхаристических молитв вошла в Церковь ранее VI века, т. к. с нею уже боролся император Юстиниан, который в 137–ой новелле предписывал, чтобы «святые возношения с возгласом от святейших епископов и пресвитеров произносимы были Богу нашему Иисусу Христу с Отцем и Духом» [95]. Несомненно, что тайное чтение молитв стало входить в практику после того, как сложился евхаристический канон, иначе его структура была бы иной. Привыкнув к нашему современному последованию литургии, мы обычно не замечаем, что возгласы, произносимые священником во время евхаристического канона, внутренне не связаны между собою, т. к. они, как хорошо известно всем, являются окончаниями евхаристических молитв.
Довольно наивно и слишком неуважительно объяснять чтение молитв про себя небрежением пресвитеров и епископов, стремящихся таким образом сократить продолжительность литургии. Еще менее можно объяснить его тем, что указание литургических чинов «μυστικώς» было неправильно понято как чтение про себя. Как раз наоборот, «мис–тикос» было правильно понято как таинственное, мистическое и потому молитвы стали читаться тайно от народа: от непосвященных таинственность произносимых молитв должна быть закрыта. Мистерия совершается втайне от непосвященных, и только мисты посвящены в эту тайну. Случайно ли в «Церковных канонах» епископы названы «мистами»? Через много веков принят был, правда, не самый термин, но его содержание. Как иконостас, так и тайное чтение евхаристических молитв, собственно, исключают народ от участия в «трапезе Господней». Конечно, при тайном чтении молитв ни о каком сослужении народа своему епископу не может быть речи: нельзя сослужить в том, что закрыто от народа.
3. Древний образ причащения — так, как причащаются ныне священнослужители в алтаре — был достоянием всех членов Церкви. «Аще, кто хочет во время литургии причаститися пречистого Тела и едино с Ним через причастие быти: руки да слагает во образ креста и да приемлет общение благодати. Ибо из злата или иного вещества вместо руки некие вместилища устрояющих для приятия божественного дара и посредством оных сподобляющихся отнюдь не одобряем, яко предпочитающих Божию образу вещество бездушное и подчиненное рукам человеческим» [96]. Вопреки этому правилу Трулльского собора, выражающему древнейшее предание Церкви — «ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пиете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он приидет» (1 Кор. 11, 26) — засвидетельствованное всей древней христианской письменностью, начиная с Иустина Мученика, устанавливается различие в образе принятия св. Тайн между верными и священнослужителями. Трулльский собор пытался устранить некоторые отклонения в образе причащения мирян и утвердить древнюю практику причащения верных, но ему не удалось это сделать. После него постепенно намечается различие между образом причащения священнослужителей и мирян, которое приводит к появлению лжицы, посредством которой причащаются верные [97].
Все тот же Вальсамон по поводу различия, которое в его время существовало, говорил, что оно не вызвано «недостоинством мирян, а что так предала истинная вера, страх и настоящее благоговение» [98]. Это скорее попытка уйти от объяснения, чем само объяснение. Почему истинная вера, страх Божий, настоящее благоговение должны изменить древний образ причащения для верных и для большинства членов клира? Разве истинная вера, страх Божий и настоящее благоговение только лишь ми–рянская добродетель и от нее свободны высшие степени священства? Объяснение, конечно, не может лежать в этом, как оно не лежит в доводах чисто практического характера, а в учении о мирянах как непосвященных [99].
Как ни незначительны изменения в литургическом строе жизни, они тем не менее указывают, что древнее предание о священническом достоинстве всех членов Церкви было нарушено во имя возникшего учения о различии посвященных и непосвященных внутри самой Церкви. Вероятно, простой народ долго хранил истинное предание, но школьное богословие забыло о нем или не хотело помнить. Вальсамон в своем толковании не вполне ясного для нас 58–го правила Трулльского собора [100] писал: «Мирянам не должно дерзать делать это (т. е. преподавать себе св. Тайны) тогда, когда присутствует епископ, или пресвитер, или диакон, могущие прикасаться к святыне. Итак, говорят некоторые по противоположению, когда никто из этих не присутствует, по настоятельной необходимости беспрепятственно можно преподавать себе самому божественную святыню. Но я не так думаю: ибо не должно допускать такого дерзновения посредством толкования и противоположения» [101]. Толкование Вальсамона на это правило свидетельствует, что в церковной жизни Византии в его время существовали разные мнения относительно содержания этого правила. Сам Вальсамон твердо держался того взгляда, что прикосновение мирян к божественной святыне является дерзновением, подлежащим наказанию. Вместе с тем, это толкование еще раз свидетельствует, что для Вальсамона таинственное недостоинство вызвало различие в образе причащения.
Мистически достойны принять участие в трапезе Господней, как ее совершил сам Христос, только посвященные в степени священства, а остальные мистически этого недостойны. «Вечере Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими», — возглашает каждый верный перед причащением, но причащается не так или не совсем так, как установил Господь, не говоря уже о том, что миряне причащаются в тот момент, который в литургии, по ее символическому толкованию, представляет явление воскресшего Господа.
IV. Участие верных в священнодействиях
1. Несмотря на все изменения, которые претерпели в течение истории литургические чины, они даже в современной форме продолжают свидетельствовать о совершении священнодействий всем народом совместно со своим предстоятелем. Изменения коснулись больше литургического строя богослужения, чем самого текста чинопоследования.
Мне нет необходимости излагать историю чинопоследования Евхаристии [102], т. к. канон остался почти неизмененным. В евхаристическом каноне литургии Иоанна Златоуста молитва благодарения, хотя и читается «тайно», не является молитвой одного священника, а общей молитвой всей Церкви. «О сих всех Тя благодарим, и единородного Твоего Сына, и Духа Твоего Святого, о всех, ихже вемы и ихже не вемы, явленных и неявленных благодеяниях бывших на нас. Благодарим Тя и о службе сей, юже от рук наших прияти изволил еси, аще и предстоят Тебе тысящи архангелов и тьмы ангелов…». Молитва «благодарения» читается после предложения предстоятеля возблагодарить Господа и ответа народа «Достойно и праведно» [103]. Этот диалог, который предшествует молитве «благодарения», указывает, что в ней весь народ, собранный на Евхаристическое собрание, через своего предстоятеля благодарит Господа. В следующей за ней молитве вся Церковь, а не один только епископ или пресвитер молится: «С сими и мы блаженными силами, Владыко Человеколюбче, вопием и глаголем: свят еси и пресвят, Ты, и единородный Твой Сын, и Дух Твой Святый… иже пришед, и все же о нас смотрение исполнив, в нощь, в нюже предаяшеся… за мирский живот…». В молитве перед благословением св. Даров призывается Св.