Слова

Почему, желая убедить любовь вашу к возможности сего в настоящем слове, я обращаюсь к сказавшим такие слова, как бы они были здесь, и вопрошаю их: добрые братия мои, говорящие это, скажите мне, почему вы говорите, что это невозможно? - Да потому, говорят, что иные люди легко приходят в умиление и плач, а иные столь крепки сердцем, что не плачут и не кричат, даже когда их бьют. Так эти крепкосердые как могут и к святому причащению приступать с плачем и слезами? Но и сами иереи, каждый день совершающие литургию, могут ли всегда плакать? - На это я отвечаю им: вы говорите, что иные крепкосерды и нескоро приходят в сокрушение, но скажите мне, прошу вас, по какой причине они таковы? Если же не знаете этого, то не постыдитесь дать слух словам моим и узнайте это от меня, ибо написано: аще ли иному открыется седящу, первый да молчит (1Кор.14:30).

2. Итак, от чего же бывает, что иной нескоро и нелегко приходит в сокрушение, а иной - скоро и легко? Выслушай! Нелегко и нескоро приходящий в сокрушение бывает таким от злого произволения своего, от лукавых помыслов своих и недобрых дел, а скоро и легко приходящий в сокрушение бывает таким от доброго произволения своего, от добрых помыслов и дел благих. Если хочешь удостовериться в этом, подумай и рассуди все, как что бывает, и найдешь, что многие люди, бывшие добрыми, от трех этих вещей - произволения, помыслов и дел, сделались худыми; и, напротив, многие, бывшие худыми, чрез них же сделались добрыми.

Бог не есть Творец тварей злых, но добрых зело, яко по естеству и истине благий. Также, чем были движимы разбойники, распятые со Христом, что один из них говорил: аще ты еси Христос, спаси Себе и наю, а другой, попереча ему, говорил: ни ли ты боишися Бога?.. И мы убо достойная по делом наю восприемлева: сей же ни единаго зла сотвори? От чего, скажи мне, один разбойник говорил злые, а другой - добрые и богочестивые речи, и один спасся, а другой пошел в ад? Не были ли они оба подвигнуты к тому один злым произволением и лукавыми помыслами, а другой - благим произволением и добрыми помыслами? От помыслов ведь зависело, что один не веровал, а другой уверовал и сказал: помяни мя, Господи, во царствии твоем (Лк.23:39-42). Но оставлю другие примеры, потому что их очень много, - из того, что скажу вам сейчас, яснее всего можете вы увидеть, что всякий по самовластию произволения своего бывает или сокрушенным и смиренным, или ожестелым и гордым. Бывает нередко, что два человека одного мастерства, одной веры, одинакового нрава, то есть злые, немилосердые, жестокосердые, бесчеловечные, плотолюбивые, сребролюбивые, наделавшие много злых дел, - оба, отрекшись мира, вступают в монастырь и делаются монахами. Но один из них решительно отстает от всего худого и во всякой преуспевает добродетели с горячею верою и усердием, а другой делается еще хуже, чем был прежде.

По какой причине не могли они оба одинаково исправными явиться в добродетели, как прежде одинаковы были по худонравию? Не от того ли это произошло, что один все прискорбное, ради Бога встречаемое, претерпевал охотно с добрым произволением? Не от того ли, что, как только вступил в монастырь, стал он внимать добре Божественным Писаниям и сам от себя, от своего произволения предпочитал делать всегда доброе, - подражать наиболее добродетельным и соревновать им в постах, в молитвах и молениях, в молчании, в сокрушении, в слезах, в воздержании от сладких яств, в удалении от суетных и бесполезных бесед, от гнева, раздражения и брани, в охотном перенесении поношений, скорбей и лишений, в избрании себе низких и последних занятий и дел, в непоперечении и безропотности, когда настоятель даст какое послушание, и в исполнении его со всею охотою, в занимании всегда последнейшего места и в почитании себя худшим всех? Или, короче сказать, не от того ли, что он с самого начала положил неотступно исполнять все, чему учат Божественные Писания, чтоб улучить милость и прощение содеянных прежде злых и обрести дерзновение пред Богом? А другой делал все противное тому, по злому нраву своему, оставшись лукавым, как был прежде монашества, чтоб не сказать, худшим, чем был прежде?

Так и всякий человек бывает смиренным и удобосокрушительным или жестокосердым и бесчувственным не по естеству, но от доброго или злого произволения своего. Ибо, скажи мне, как может умилиться душою или испустить каплю слезную из очей своих тот, кто кружится там и здесь почти каждый день, и заботы никакой не имея ни о молитве, ни о чтении, ни о молчании и уединении, но иной раз во время службы ведет беседу с теми, которые стоят подле него, и чрез то лишает доброго плода от бывания на церковном последовании не только себя, но и тех, с коими разговаривает, в другой раз пересмеивает и пересуждает благочестивых и добродетельных братий, а то и самого игумена? Как может прийти в сокрушение тот, кто любопытно разузнает о всех монастырских делах, равно как о делах и жизни каждого из братий, и при встречах одному говорит: вчера я слышал то и то, другого спрашивает: слышал, что случилось с тем бедным братом, или: знаешь, какая беда с таким-то? Такой когда найдет свободное время вспомнить о своих собственных грехах, чтоб поскорбеть о них и поплакать о себе самом? Опять и тот, кто выходит из церкви во время чтения, садится около нее или вдали от нее и начинает разговаривать с другими, причем то он говорит что-нибудь, то другие, и ведут речи бесполезные, говоря один: слышали, что сделал игумен с таким-то братом?

другой: а если я вам скажу, что сделал игумен с таким-то бедным, то что вы тогда скажете? - Итак, ведя такие и еще худшие этих беседы, и занимаясь такими пустяками, будет ли он иметь время прийти в чувства, подумать о своих согрешениях и поплакать об них?

Кто не внимает божественным словесам, не кладет на уста свои печати молчания, не заключает ушей своих от слушания суетных и бесполезных речей, не помнит страшного дня суда и страшного судилища Христова, на котором имеют предстать пред Него все обнаженными, чтоб дать отчет во всем, что делали в продолжение жизни своей, тому как можно стяжать слезы и сокрушение, чтоб горько оплакивать себя, хотя бы он прожил в монашестве более ста лет? Как можно, чтоб восскорбел когда-нибудь и поплакал пред Богом о душе своей тот, кто ищет первенства и домогается впереди всех стоять в церкви и выше всех восседать на трапезе, и из-за этого всегда воюет и печалится? Равно и тот, кто, придумывая извинения себе во грехах, уверяет, что он слаб и немощен, тогда как здоров и крепок и молод, и, сравнивая себя в церкви с теми, которые много потрудились и много лет провели в подвижничестве, говорит: чем я ниже такого-то и такого-то, что тот опирается (на посох), или приседает на стасидии (место для сидения монахов в греческих монастырях. - Ред.), или идет на клирос и становится на ряду с клиросными, не будучи достоин занять и последнейшего места, - как может таковый познать немощь души своей, чтоб восстенать о том из глубины сердца, прийти в умиление и пролить из очей своих слезы?

Тщеславие предает такого нерадению и не дает уже ему более ни за каким делом пребывать с терпением; беспечно и лениво стоит он на церковной службе и часто заводит пустые беседы с теми, кои стоят подле него и находят удовольствие в том, чтобы слушать его. Таким образом, бесчувственно, без печали и сокрушения сердечного, приходит он в церковь, простаивает все последование службы с духовными и благоговейными отцами, - и выходит из нее без всякой пользы, не чувствуя в душе ни малейшего изменения на лучшее, того изменения, какое дается Богом ради сокрушения подвизающимся достодолжно. Думает он, что для него достаточно того одного, чтоб не пропускать определенных служб, то есть утрени, вечерни и часов, и что этим способом он может преуспеть во всякой добродетели и прийти в меру совершенных духовным во Христе возрастом. Я знал немало таких, коими обладает такое самообольщение.

Но не так это, братия мои, не так. Бог не смотрит на лицо, ни на внешнее благочиние, ни на взывания наши, а смотрит на сердце, сокрушенное и смиренное, безмолвное и богобоязненное. Так Он Сам говорит чрез Пророка: на кого воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес Моих? (Ис.66:2).