Слова

Думаешь ли, что когда ты так течешь, диавол оставил тебя на покое и отстал от тебя, отказавшись вести с тобою брань? Нет, нет! Не даст он тебе покоя; но, зная, что мы оставили отца и матерь, и все вообще родство, и обещали Богу, когда принимали монашескую схиму, исполнять и эту заповедь вместе с другими, о коих сказано, и видя, что не мог совратить нас с царского пути никакими способами, - что делает? Приводит нам сначала на память родителей наших и родных, потом, имея в виду смутить ум наш и довесть нас до несоблюдения заповеди Христовой, коею повелевается нам отвергнуться родных, предлагает из Божественного Писания изречения, сказанные людям, находящимся в других положениях и отношениях, говоря внутрь нас: Чти отца твоего и матерь твою, заповедует Божественное Писание, - и от свойственных племене твоего да не презриши (Ис.58:7), потому что, как говорит Апостол, кто о присных не промышляет, веры отверглся есть (1Тим.5:8). Не знает этот лукавый как следует, что это сказано не для того, чтоб мы паче Христа любили родителей и родных, и их предпочитали любви к Христу, но чтоб научить нас покорности Богу, ибо, если надлежит слушаться и почитать родителей своих, не тем ли паче должно покорствовать Богу, Творцу и нашему, и самих родителей наших?

Но, о злокозненный диаволе, свойственные племене нашего суть не родные наши, но единоверные, о каковом свойстве ты не знаешь как подобает, и предлагаешь нам родных по плоти, стараясь ввергнуть нас в любовь и пристрастие к ним.

Это влагает он в ум, и, тут же представляя какого-либо родственника, если не телесно, то в мысли, опять говорит скрытно: как тебе оставить на пагубу это творение Божие, видя, что он погрязает в неведении Бога, подобно бессловесным животным? Почему тебе не подать ему руки помощи, не просветить ума его и не научить познанию Бога, его создавшего? Какое оправдание дашь и что ответишь в страшный день суда? - Потом прекращает такую речь и только внушает поминать его в молитвах своих и проливать о нем слезы сострадания, повторяя в сердце его следующие слова Писания: изводяй честное от недостойнаго, яко уста мои будет, - опять: елика сотвористе единому сих братий моих менших, Мне сотвористе (Мф.25:40), - и еще: аз бых отец немощным (Иов.29:16). И все это явно есть прелесть диавольская. Если брат тот (коему это внушается)

Но в настоящие времена, кто как ты? И куда пойдет он, если ты оставишь его? Сгубит он душу свою, - и ты, конечно, будешь виновен в его погибели, если отставишь его. - Такою лестию вражьею наконец прельщается брат, и стоит, под таким благовидным предлогом давая диаволу вязать себя вервию пристрастий, и когда связан станет, тогда уже не противоречит ему, как совершенно убежденный бесовскими доводами.

Когда же брат войдет делом в заботы о родном своем, то, какого бы рода ни были заботы те, вместе с тем сходит с того царского пути, каким начал шествовать, и чем дальше отступает от него, тем глубже входит в него враг, скрываясь, однако ж, и только крепче держа в руках вервь пристрастия и об одном заботясь, как бы брат не распознал его козней. Оставив уже совсем царский путь, что, думаешь, говорит в себе брат тот? Спасший душу бывает, что создавший ее, - и таким образом окончательно слагается думать, что делает дело христоподражательное. Если есть у него знакомые миряне, то начинает ходить к ним, и иногда льстит им, хваля их без меры, иногда обличает строго-престрого, а нередко позволяет себе вольности в обращении и пище и нарочно выпускает некие слова, чтоб подвигнуть на смех, и вообще со всяким обращается, по нраву его, чтоб тот охотно принимал его и давал ему деньги. Если видит, что ничего не дают, начинает сам просить без стыда, всюду выставляя предлогом нужды родного своего. И бывает, что слышащие такие его речи, будучи сами плотяны и обладаемы теми же страстями, хвалят очень этого несчастного монаха и говорят, что он стяжевает себе большую награду.

От этого еще более увеличивается и укореняется в нем то пристрастие, или, лучше сказать, эта болесть пристрастия (к родным), подобно тому, как вервь въедается в плоть выи (подъяремного), глубже и глубже входит в душу его, срастворяется с нею и делается неразделимою от нее. Вследствие сего мало-помалу отдаляется он от чистой молитвы и заменяет слезы по Богу слезами, противными Ему, сам не понимая того. Тогда начинает он наконец завидовать тем, кои имеют, и ненавидеть их за то, что не дают ему так много, как бы ему хотелось. И не только это страждет он, но делается сверх того ленивым на всякое послушание и непокоривым. При этом научается говорить ложь, почитая ее мерою благоразумия, думая и уверяя, что будто Богу дает, что расходует на родных своих. Сверх того и красть начинает понемножку, не думая, однако ж, что это настоящая кража: так ослепляет его страсть! Да и вообще, что бы и как бы ни доставал он для своих ближних, совесть никогда не обличает его, что сделал худо. Почему и враг, когда наконец ввергнет бедного монаха во все то, что я сказал, выпускает из своих рук вервь этого пристрастия, крепко и глубоко уже укоренившегося, как какой-либо столп, проникший в преисподняя ада, будучи уверен, что она уже никогда не развяжется.

Это немногое сказал я о тех, которые начинали подвиг. Но о тех, которые и вступают на царский путь монашеской жизни с равнодушием и беспечностию, - что и сказать? У таких пристрастие к родным бывает так сильно и широко, что они чрез него уловляются всякою сетью врага, который ходит всюду, яко лев рыкая, ища кого поглотити, а они между тем охотнее согласятся умереть, чем освободиться от зубов и выйти из страшнейшей пасти этого губительного дракона.

Мы же, с верою приемля все сказанное, помолимся Богу от всей души, да не даст Он нам прельститься когда-либо от врага или, преступив какую-либо заповедь, большую или малую, соступить с царского пути, ведущего в царство небесное, и попасть в оковы какой-либо страсти. Но, шествуя тем путем, не обращая очей своих на что-либо другое, восподвизаемся тещи им с усердием, да постигнем Христа, и когда постигнем, припадем к Нему и восплачемся пред Ним, тепло моля Его, чтоб Он никогда не отступал от нас и не допускал нас соступить с пути царского, который есть Сам Он, как говорит: Аз есмь путь и истина и живот (Ин.14:6). Его убо да взыщем, Его потщимся постигнуть и удержать. Если сподобимся сего, то будем прочее жить уже с Ним и в настоящей жизни, по смерти же взыдем и вознесемся с Ним на небеса, и Он спрославит нас и дарует нам наслаждение вечных благ, - что улучить буди всем нам благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Коему слава и держава, со безначальным Его Отцом и Всесвятым, благим и Животворящим Его Духом ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Слово семьдесят пятое

1. О покаянии и умилении.

2. Как можно дойти до умиления?

3. О слезах.

4. Без них нельзя достигнуть чистоты и бесстрастия.

Однажды, когда читал я (собравшимся у меня) богомудрые писания преподобного отца нашего Симеона Студита, то там между другими мудрыми его наставлениями нашлось написанным и следующее: брате, никогда не причащайся Пречистых Таин без слез. (Это сам он соблюдал всю свою жизнь, потому и нас учил тому же.) Услышав это, слушатели (а были тут не миряне только, но и монахи, именитые по добродетелям) удивились слову и, смотря друг на друга, будто улыбнулись и сказали все в один голос: так нам, выходит, никогда не следует причащаться, но всегда устраняться от причастия.

И невозможно этому быть; разве, может быть, иной раз, случится это с кем-либо или по особому Божию устроению, неизъяснимому, или по другой какой случайной причине, сторонней, по причине воспоминания, например, о чем-либо плачевном.

Которые думают, что невозможно причащаться Пречистых Таин со слезами, - горе нечувствию и жестокосердию тех! Горе беспечности и ослеплению тех, которые говорят это! Если бы они испытывали и рассуждали себя самих, то не были бы осуждены от собственных слов своих; если б позаботились покаяться, то никогда не сказали бы, что это невозможно; если бы они делом приносили плоды (покаяния), то не оставались бы непричастными благу сему, сему великому дару Божию; если б они стяжали в сердцах своих страх Божий, то исповедали бы, что возможно плакать и рыдать не только во время причащения, но и во всякое другое время.