Страница 13 из 24
Но прошло еще восемь лет до того, как Вава окончательно воссоединилась с сыном Мишей. Из Италии его отправили в Австралию. А она сперва приехала к нам в США и уже там подала прошение о визе. Три раза ее прошение было отклонено, но в конце концов, в 1959 году она уехала в Австралию, прожив в нашей семье четырнадцать лет. Но вернемся к нашему приезду в Америку. Мой дядя отвез нас в Св.
— Владимирскую семинарию, где нас поселили в студенческую комнату с четырьмя односпальными кроватями. Американских денег у нас не было, no — английски мы почти не говорили (я в то время вообще не знала ни одного английского слова!). Перекусив чем — то на скорую руку, мы уложили детей спать, а сами на такси поехали к Гагариным. И там я взорвалась!
Никакого приветствия от Флоровского, студенты на каникулах, занятий нет, жара, духота, одна крошечная комната, металлические кровати, жесткие матрасы без простыней! А что будет завтра? Я рыдала, а бедный Александр не знал, что делать, и повторял: «Я куплю тебе завтра красивое платье!» Платье? Зачем? Я не хотела новое платье, я хотела домой! На следующий день нам сказали, что до начала осенних занятий в семинарии нас приютит Толстовская ферма в Вали — Коттедж [[15]].
И мы туда поехали, и это действительно была ферма. Александру поручили вести занятия по Закону Божию в летнем детском лагере, в котором нашлась работа и для меня и куда приняли и Аню и Сережу, а Маша хвостиком ходила за мной по пятам. Все мы спали в «митрополичьей» комнате. Таким образом, на лето у нас был кров, нас кормили, и мы жили в деревне. Александру в то время было двадцать девять лет, а мне двадцать семь. Св.
— Владимирская семинария платила нам очень скромное жалованье, но не предоставляла жилья. Подразумевалось, что Александр получит приход в городе Нью — Йорке, недалеко от семинарии, и мы будем там жить. Церковь находилась в Астории, в Квинсе, прямо под эстакадой, по которой громыхали поезда нью — йоркского метро. И вот одним ранним воскресным утром Александр вместе с одним из членов приходского совета пришел туда, чтобы отслужить литургию и встретиться с прихожанами.
На двери церкви они увидели огромный замок и записку: «Мы перешли под юрисдикцию Зарубежного Синода». Член приходского совета был в полном недоумении и ужасе и сказал: «Пойдемте — ка куда — нибудь, выпьем кофе или чего — нибудь покрепче». Но о. Александр не согласился: «Сегодня воскресенье. Мы поедем в собор и причастимся там». В соборе еще ничего не знали о переходе прихода в Астории в другую юрисдикцию; они предложили Александру служить у них в качестве третьего священника и предоставили ему две комнаты с кухней.
Александр вернулся на ферму, рассказал мне о новом повороте событий, и я тут же начала искать в «Желтых страницах» названия и адреса школ в этом районе. Тот, кто бывал на 2–й улице в Манхэттене, поймет мою озабоченность. Но, как это часто происходило в нашей жизни, нашлось счастливое решение. Отец Георгий Флоровский нашел для нас квартирку в самой семинарии. В то время Св.
— Владимирская семинария располагалась в жилом многоквартирном доме, вокруг которого находились Колумбийский университет, Объединенная теологическая семинария, Еврейская теологическая семинария и Барнард — колледж. И в середине сентября мы с двумя до сих пор так и не открытыми сундуками перебрались на угол 121–й улицы и Бродвея, где и прожили следующие десять лет нашей жизни.
Нашего жалованья хватало на полмесяца. Тогда я стала преподавать французский язык в маленькой школе под названием «Железная рука в бархатной перчатке». Хозяйка школы находила мне учеников, с которыми я занималась у них дома, а я отдавала ей половину платы за урок. Вторая половина помогала нам дожить до конца месяца. В это же время Александр начал работать на радиостанции «Свобода».
Таким образом нам удавалось сводить концы с концами. У нас появились близкие и верные друзья. Один из них, иезуит, продал нам за один доллар машину — бьюик 1942 года. Это была роскошная машина, со стеклом, отделяющим передние сидения от задних. Сзади было очень просторно, благодаря двум дополнительным выдвигающимся сидениям в машине легко помещалась вся наша семья вместе со вскоре присоединившейся к нам Вава.
А благодаря стеклу между передними и задними местами дети могли шуметь сколько угодно и не мешать при этом водителю. Мы очень подружились с семьей Небольсиных. Они поселились в США уже давно и прекрасно знали американский образ жизни. Именно они порекомендовали мне частные школы для детей и снабдили нужными рекомендациями. Жили они в прекрасном доме в Бриджгемптоне, на Лонг — Айленде, и там мы не раз проводили незабываемые летние каникулы с детьми, наслаждаясь красотой этой части мира.
Жизнь в Бриджгемптоне, на берегу могучего Атлантического океана, того самого, который мы полюбили еще во Франции и который теперь вызывал у нас иногда ностальгию по детству и молодости, была спокойной и беззаботной. Дом их был вполне типичным для Лонг — Айленда: старый, обшитый серым гонтом, со скрипучими и неровными полами. Там весело горел огонь в камине, и все было таким старомодным, в стиле старой Америки.
Библиотека хранила замечательную коллекцию книг, возле уютных кресел аккуратно лежали стопки старых журналов. Гостеприимство Небольсиных по отношению к нам простиралось гораздо далее просто приглашения бывать в их летнем доме. До того, как мы купили у иезуита бьюик, они одолжили нам один из своих автомобилей. Мы оставляли его на ночь перед нашим домом в Нью — Йорке, и однажды его угнали.
Они тут же дали нам другую машину, а за угнанную им была выплачена страховка. Все это — угон одной машины, немедленное появление другой и вообще такой практичный подход к жизни — поражало меня. Небольсины приняли нашу семью в свое сердце, относились к нам с неизменной добротой и щедростью, и это очень помогло нашему привыканию к американскому образу жизни.
Мой крестный, дядя Сережа Гагарин, и его жена Лизанька Бутенева были нашими ближайшими родственниками в Нью — Йорке. Они любили нас, а мы любили их. Никогда не забуду наш первый октябрь в США, когда дядя повез нас в своем маленьком автомобиле в Коннектикут полюбоваться на красоту осени в Новой Англии. Казалось бы, ничего особенного в этом событии не было, но мы только что приехали в незнакомый город и вид ярких осенних листьев на фоне синего неба наполнил нас радостью и надеждой.
Тут я должна оговориться: наполнил меня, потому что радость и надежда всегда были присущи личности Александра. На следующее лето, в 1952 году, мы поехали на озеро Лабель в Лаврентийских горах в Канаде, после того как провели месяц на Лонг — Айленде, так как деревня и природа были для нас обязательными составляющими жизни. До сих пор моя младшая.
Маша, любит вспоминать, как в детстве она была уверена в том, что все проводили один месяц на океане, а следующие два — на озере. Она считала, что это обычная жизнь. И так это и было для нас тогда, и остается таким и сейчас для моих детей, внуков и правнуков, которые каждое лето продолжают собираться все вместе в Лабель. Еще один моя дядя, Сергей Трубецкой, раньше тоже жил во Франции и бывал у нас.
Когда я была маленькой девочкой, меня отправляли на лето к нему на ферму. В США он переехал задолго до нашего там появления и во время второй мировой войны служил офицером в американской авиации. В 1945 году его послали в Париж с какой — то миссией. Он пришел в церковь в Кламаре и, увидев там моего Сережу, которому тогда было четыре месяца, сказал, что его жена Люба (урожденная Оболенская)
тоже ожидает ребенка через несколько недель. (Речь шла о его третьем ребенке, девочке Елизавете, у которой сейчас четверо взрослых сыновей и которая каждое лето приезжает в свой дом в Лабель.) А потом он добавил: «Если вы когда — либо окажетесь в Америке, то помните, что у меня есть дом в самом прекрасном месте на земле. Это место называется Лабель».
В то время о переезде в Америку никто даже и не думал. Но, как только мы приехали в Нью — Йорк, мы решили, что на следующее же лето мы поедем в Лабель, любимое место моего дяди в Канаде. И мы ездим туда с 1952 года по сей день.
Нью — Йорк после Парижа В Нью — Йорке мы каждый день открывали для себя что — то новое.