Страница 12 из 24
Однажды я спросила его: «Кто мой ближний?» И он ответил: «Это очень просто. Ближний — тот, кто находится в твоем поле зрения сейчас, в этот момент». Выходные дни мы почти всегда проводили в Кламаре в доме моих родителей. Мы приезжали в их квартирку с Вава, детьми и несколькими сумками, и для меня это было раем. Родители занимались детьми, еда появлялась на столе без того, чтобы я ломала голову, что купить и почем. Нас окружали любовь, тепло и свобода.
Мои родители любили нас и боготворили наших детей. Мама часами могла разговаривать с Александром о вере, Церкви, философии и смысле жизни, в свои двадцать пять — двадцать шесть лет он умел внимательно слушать и никогда не отмахивался от сомнений, высказывались ли они моей матерью или кем — либо другим. (Я вспомнила, как моя мать, когда мне было всего семь лет, спросила меня: «Льяна, ты когда — нибудь думаешь о смысле жизни, или ты слишком проста для этого?
» Хорошо помню, как сидела тогда под кустом сирени, думала о том, что такое смысл жизни, и горько плакала, потому что совершенно не понимала, что это такое.) Отцу же моему сомнения были неведомы. Он любил жизнь, природу, жену (буквально боготворил ее), семью и Церковь. Он мог часами сидеть у окна, с наслаждением наблюдая, как раскрывались и являлись миру на несколько часов во всей своей красоте и славе нежные лепестки вьюнка, который он сажал там каждый год.
Ощущение радости жизни никогда не покидало его, несмотря на все трудности повседневного существования и прогрессирующую болезнь, мешавшую ему свободно дышать. Он был невероятно, абсолютно свободен. Что еще могу я добавить к описанию моей чудесной жизни во Франции перед нашим отъездом в Америку? Эти годы были как бы прелюдией к жизни в новом для нас мире, в котором Александр смог полностью посвятить себя своему призванию и миссии — служить Богу на американской земле.
Переезд в Америку Во главе Св. — Сергиевского Богословского Института стояла группа профессоров, которые поддерживали деятельность о. Александра, но не считали нужным привлекать более молодых людей и не признавали никого, кто мог бы, упаси Бог, привнести в жизнь института какие — либо перемены или новые идеи. Они не поощряли тесного общения преподавателей со студентами или с окружающим миром.
Большинство принимало за истину лишь то, что раньше было в России и, по их мнению, должно было оставаться таким же и в настоящем, и в будущем. Более молодые преподаватели не допускались к участию в совещаниях профессорско — преподавательского состава, на которых могли присутствовать лишь члены «внутреннего круга». Как раз в это время профессор и священник Георгий Флоровский эмигрировал в США, где возглавил маленькую семинарию в Нью — Йорке. Св.
— Владимирская семинария располагалась в нескольких квартирах, принадлежавших протестантской Объединенной теологической семинарии (Union Theological Seminary). Флоровский преподавал, проповедовал и был просто поражен открывавшимися перспективами для миссионерской работы Православной Церкви в Америке. Он написал Александру и предложил ему работать в семинарии.
В это же самое время Александра пригласили в Англию, в Оксфорд, преподавать историю Восточной Церкви. Не задумываясь ни на минуту, Александр выбрал Америку. Он был молод, энергичен, полон миссионерского рвения. Меня же мысль о расставании с родителями и переезде за океан приводила в ужас. Но мне и в голову не пришло бороться с естественным течением нашей жизни, пытаться направить ее в другое русло, чтобы остаться там, где для Александра и его семьи так очевидно не было никаких перспектив.
С моей стороны это не было ни послушанием, ни жертвой. Мы с Александром уже настолько были едины, что решение о переезде в Америку было нашим общим решением. Родственники и друзья поначалу отреагировали на наши планы очень негативно. «Вы действительно собираетесь в Америку, эту страну долларов и бескультурья, так далеко от семьи и друзей?» Наши родители очень печалились. Они обожали внуков.
Но отговаривать нас они не пытались, зная стремление Александра к активной жизни священника и преподавателя. Реакция профессоров в институте только укрепила нас в нашем решении, тем более что отец Георгий Флоровский так живо описывал в своих письмах к нам огромную миссионерскую работу, ожидавшую нас в Америке. Александр был очень благодарен своим учителям в Св.
— Сергиевском институте, но прекрасно понимал, что в нем бурлит и требует выхода энергия, которой нет приложения во Франции. Он, в возрасте двадцати восьми лет, жаждал широкого поля деятельности, хотел работать. И вот билеты на пароход «Королева Мария» получены, паспорта заказаны, визы на руках. Когда Александр заполнял бумаги на получение американской визы в посольстве США на площади Согласия, к нему подошел какой — то человек (кто?)
и спросил, не хочет ли он поддерживать связь с правительственной организацией (какой?) на тот случай, если понадобится раздобыть какую — либо информацию. И я, и Александр были поражены и никак не могли понять, о чем идет речь, но на всякий случай отказались. Много позже, когда мы уже жили в США, мы узнали о существовании ЦРУ и поняли, что нас пытались завербовать, предлагали нам стать источником информации, вероятно из — за нашего русского происхождения и связей с русскими эмигрантами.
Еще один конфуз вышел в фотоателье, куда мы пришли делать фотографии на паспорта. Трехлетняя Маша наотрез отказалась фотографироваться и кричала от ужаса при взгляде на непонятный щелкающий аппарат и таинственную фигуру под большой черной накидкой. «Маша, если ты не будешь сидеть спокойно, мы все уедем в Америку и оставим тебя здесь!» На фотографии из ее паспорта до сих пор можно увидеть сердитое, обиженное личико. Мы уехали.
Вава осталась у моих родителей — ее виза все еще не была готова. Самым ужасным было для меня прощание с отцом, никогда я не переживала в жизни ничего подобного. Он был, и остается до сих пор, моим кумиром. Мы были так близки, мы думали и чувствовали одинаково. К тому же он страдал от эмфиземы и слабого сердца. Моя дочь Аня до сих пор помнит, как она цеплялась за шторы и отказывалась выходить из дома.
Но, в конце концов, мы уехали, запаковав немногочисленное имущество в два больших старомодных сундука. На поезде мы доехали до Нормандии, где поднялись на борт «Королевы Марии». У меня с детьми была крошечная каюта с еще более крошечным туалетом, а Александр располагался в соседней, вместе с тремя незнакомцами. На самом деле мы все время были вместе, уместив двух младших детей на одну койку.
Два дня мы исследовали пароход и по возможности развлекались, а на третий день разразился сильный шторм и бушевал два дня, и мы все лежали в каюте, страдая от морской болезни и жуя пресные галеты, которыми снабжал нас исполнительный стюард. Шторм начался как раз тогда, когда мы с Александром смотрели фильм «Гамлет», а дети находились в игровой комнате под присмотром няни.
Когда Гамлет на верхушке башни произносил свой знаменитый монолог «Быть или не быть, вот в чем вопрос…», эта самая башня перед нашими глазами вдруг начала сильно раскачиваться. Нам сразу стало ясно, что лучше «не быть», и, цепляясь за наспех натянутые канаты, мы отправились за детьми. Но в игровой никого уже не было! Где они? К этому времени пароход уже очень сильно качало, в коридорах никого не было.
И тут мы увидели на ступеньках лестницы наших ангелочков. Аня крепко прижимала к себе младших, и так они молча и терпеливо ждали нашего появления. Я должна сказать, что это были потрясающие дети, веселые, любящие, надежные. Аня уже в раннем возрасте считала себя ответственной за сестру и брата, она всегда следила за ними и заботилась о них. Сережа был находчивым, храбрым и по временам опасно «творческим» мальчиком.
Маша же, хорошенькая и спокойная, не отходила от меня ни на шаг. Шторм утих так же неожиданно, как начался. И скоро вдалеке показалась статуя Свободы! Пароход вошел в гавань Нью — Йорка 13 июня 1951 года. Мы не имели ни малейшего представления, где нам придется провести первую ночь. Да и никто на пароходе точно этого не знал. На берегу нас ждал мой дядя, Сережа Гагарин, младший брат мамы, со своей женой Лизанькой.
Я не видела его пятнадцать лет, но он был моим крестным и когда — то мы были очень близки. Он заметил нас еще на палубе, когда пароход медленно причаливал, и крикнул: «Вава нашла сына!» Первым приветствием на американской земле стала эта чудесная новость. В парижской русской газете появилось короткое объявление: «Если кому — либо известно местонахождение Александры Старицкой, прошу известить ее сына в Триесте, Италия».