Страница 10 из 19
На страницах зарубежной печати, сохранились воспоминания самом храме, о том значении, которое он имел для воспитанников: "Идешь в уютную церковь, слушаешь трогательную службу, и невольно глаза останавливаются на черных мраморных досках с фамилиями офицеров, погибших во славу Родины И эти черные доски не только напоминание о смерти но и воспоминание о совершенных подвигах предков..." [126]. Состарившийся на чужбине русский моряк-офицер, с грустью писал о счастливых днях, о праздниках и радости, о своей юности, о каникулах в рождественские дни, о нарядно украшенном парадном зале, расположенном рядом с храмом. Когда наполнялось сердце мистическим трепетом в ожидании торжественных минут праздника. Пока все помещения оставались во мраке, столовая зала - самая большая в Петербурге, ждала посетителей. "Только картинная галерея с портретами адмиралов чуть освещена отблеском света, идущим из комнаты дежурного офицера Да.., все это было и никогда уже не вернется вновь... На смену нам пришли новые люди, принесли свои идеи, а в этих идеях как-то потерялась настоящая морская радость и сам великий праздник Рождества Христова" [127].
Кадеты, воспитанники корпуса, впитывали на всю жизнь славные традиции родного корпуса. Покинув родину, проживая в дальних краях, многие предавались воспоминаниям. Морской офицер Н. Кнорринг в своих записях, относящихся к периоду жизни в Бизерте, среди прочего писал: "Этот день праздновался особенно пышно, с ним связывалось у моряков много личных дорогих воспоминаний
Здесь на африканском берегу, он получил довольно точное оформление. К нему готовились задолго. У этого праздника были свои традиции: когда-то, кажется, императрица Анна Иоанновна, прислала в этот день кадетам на обед гуся, и с тех пор стало традицией вводить в меню торжественного обеда этого жирного гуся. В наших условиях выполнить это было довольно трудно, но старались" [128].
В условиях нормальной жизни, в довоенной и дореволюционной России моряки заранее готовились к престольному празднику, принимали гостей, важных чиновников, представителей императорского двора, ветеранов флота, к кадетам приезжали в гости родители. Начинались торжества с особого молебна, который помимо корпусного священника служили высшие иерархи церкви, затем проводился военный парад, следом был - торжественный акт и праздничный обед. Заканчивался день балом, в сопровождении духового оркестра.
Но, увы, пришли другие времена. Проводилась спешная эвакуация из Крыма, условия были совсем не подходящие. Участник тех событий вспоминал:
"Ни земли, ни скалы, ни островочка. Наступило 6-е ноября день святого Павла Исповедника - праздник Морского корпуса. На корме парадный аналой. Стоят в форме офицеры, гардемарины и кадеты. Тут же дамы, барышни и дети.
Епископ Вениамин служит торжественный молебен, поет свой хор кадет и вольною птицей несется молитва в открытое небо.
В походной кухне сварен жирный суп и в нем, несмотря на всю тогдашнюю бедность, плавает "традиционный" гусь.
Дамы и барышни жарят кадетам "лепешки" на мангалках в придачу к ежедневному корнбифу. Белые жирные лепешки взамен обычного серного хлеба. Вот и отметили праздник Корпуса бедные, бездомные, беженцы-переселенцы. Впрочем "дом" еще есть! Есть еще и Россия! Пока на родном корабле, под сенью андреевского флага - это все еще родная земля, все еще Россия! Так думают эти люди на стальном корабле среди спокойного синего моря. Поберег их Господь до Босфора. Не дал кораблям раскачаться, не увлек их на темное дно с роковою их перегрузкою, да с пустыми и легкими трюмами. Наступила ночь и прошла. Снова взошло солнце. Земля!" [129].
Это был Босфор. Морской корпус оказался в Константинополе, а затем отправился в Африку. Об условиях жизни, во время этого последнего в истории корпуса, перехода писал воспитанник: "Ввиду большого числа пассажиров, было очень трудно находить питание. Хлеба не было, ели консервы и получали по несколько картофелин раз в день. Было голодно Стоявшие на палубе походные кухни не были рассчитаны на такое количество ртов и многие, удовлетворившись лишь запахом баранины, ели противную камсу в рассоле и самодельные лепешки" [130].
В одном из редчайших, буквально чудом сохранившихся, единичных, издаваемых, на правах рукописи, сборников, удалось обнаружить стихотворение, посвященное празднику. Статьи в эти сборники писали, редактировали материалы и размножали, молодые офицеры энтузиасты в Бизерте.
ШЕСТОЕ НОЯБРЯ
"Шестое ноября. Красивый Праздник Флота
Там в залах Корпуса на берегах Невы-
Так ждали все питомцев прежних слета,
Так Корпусом своим гордились Вы
Душой сливались все шестого ноября
В кают-компании шестого ноября
Все пили Вы за флот, за Корпус, за Царя
Но пробил час тяжелых испытаний
Три года мук, борьбы, бесчисленных могил,
Тяжелый крестный Путь, но день воспоминаний
Шестого ноября и он не омрачил
Но ночь пройдет и загорится снова,
Засветится прекрасная заря -
И вновь соберет нас всех - день памяти былого
Ваш светлый день - Шестое ноября" [131]
Моряки устроились на жизнь, кто в Африке, кто-то в других местах. Судьба разметала русских из Бизерты по разным уголкам, но память о святом Павле покровителе флота сохранилась.
Контр-адмирал Н.Н. Машуков от своего усердия пожертвовал в Парижский собор Святого Александра Невского уникальную икону, изготовленную в виде несущегося по волнам корабля с тремя парусами, на которых изображены святые покровители флота святитель и чудотворец Николай, архиепископ Мирликийский, апостол Андрей Первозванный и исповедник Павел Цареградский.
В русской зарубежной печати, время от времени появлялись воспоминания о былом, о пережитом, о славном прошлом [132].
В середине 50-х годов, состарившийся на чужбине, русский офицер-моряк, с горечью писал: "Наша смерть унесет в небытие все вековые традиции бывшего Морского корпуса - колыбель офицеров Императорского флота, жизнь и воспитание целых поколений..." [133].
ЧАСТЬ 2. ЭМИГРАНТЫ ВТОРОЙ ВОЛНЫ
Помимо небольшого числа, оставшихся от бизертского сидения русских моряков, в конце 40 - начале 50-х годов община соотечественников в Тунисе, пополнилась новыми пришельцами. Русский церковный источник сообщал о том, что в 1949 г. часть перемещенных лиц из лагеря в Зальцбурге переселяли в разные страны, в Аргентину, Бразилию, Венесуэлу, Канаду, Австралию, США, Чили. "Были среди этих людей также те, кто уехал в Тунис и Марокко"[134]. Представители "первой" волны продолжали жить по своим представлениям, в соответствии со старыми традициями, по заведенному укладу. Работали, молились, встречались для общения, вспоминали былое, чтили историю и памятные даты. Большинство общественно значимых событий, так или иначе, было связано с флотом, с прошедшей эпохой. Например, отмечая юбилей создания Навигацкой школы, от которой в России пошли многие флотские традиции, первым делом отслужили по этому воду специальную церковную службу. Местные клирики поздравили своих прихожан - отставных моряков. Адмирал Техменев выступил на собрании с докладом, в котором вспоминал русскую историю, гордился Петром I и его эпохой [135]. Традиционно отмечались царские дни, газеты тех лет писали: "25 декабря 1952 г. в храме Александра Невского в Бизерте протоиерей К. Малиженовский отслужил панихиду по Николаю II [136] и царской семье" [137].
В центре церковного внимания, как обычно оставались дети, для которых устраивали специальные праздники. Русский настоятель писал о "Елке" и Новогоднем празднике организованном сестричеством храма св. Александра Невского: "После игр и резвых шалостей, дети, радостные и утомленные, разошлись. Начали веселиться и вспоминать минувшее - взрослые; пение, танцы и дружеская беседа за стаканчиком "африканского" затянулись до позднего вечера" [138].
Одним из последних священников связанным с Западно-Европейским Экзархатом в Париже был протоиерей Николай Николаевич Афанасьев (1893-1960 гг.) известный русский богослов. Родился он в Одессе, учился в университете, участник первой мировой войны, с 1920 г. в эмиграции. В 1925 г. окончил богословский факультет Белградского университета, преподавал в Скополье в 1925-1930 гг. В 1930 г. переезжает в Париж и становится профессором канонического права в Свято-Сергиевском Богословском институте. В 1940 г. Н. Афанасьев принимает рукоположение в священный сан. С 1941 по 1947 гг. служит настоятелем русского прихода в Тунисе. В 1950 г. отец Николай защищает докторскую диссертацию по богословию. Умер в Париже.