Страница 11 из 40
- Какой-то "церковный сад" говорил садовник?..
- Здесь особые цветы, "церковные": астры, георгины, бархатцы, бессмертники вон, за канавкой спаржи. И душистый горошек. Мама называла "мотылечки", очень любила. Эти цветы и спаржевую зелень посылали в церковь, на Животворящий Крест. И всегда хоругви украшали
Пришел Мухомор с Егорычем, принесли лесенку. Веселый, подвижный Егорыч хотел ручку поцеловать, но Даринька сказала: "Нет, нет батюшке целуют руку" Егорыч покачал головой и сказал весело: "Ишь ты, какая умница-разумница! ну, поклонюсь тебе". Шутник был, Дариньку будто за ребенка принял, сказал:
- Ужо, на Спаса, загляни на пчельник ко мне, медком-почином попотчую новую хозяйку нашу. А на хозяйку-то не похожа, не строгая.
Смотрел умильно, и у глаз его лучики сияли, - совсем как пчеляки-монахи.
- А ну, загану тебе, а ты разгадай; "Висит мохнато, увидал - жить богато!" Чего будет?..
- Ро-ой!.. - засмеялась Даринька.
- Говорю- красавица-умница! А ну еще: "Сидят чернички во темной темничке, без нитки, без спицы, - вяжут вязеницы ни девки, ни вдовы, ни мужни жены детев не рожают, Господу Богу угожают"?..
- Пчелки!.. - воскликнула радостно Даринька.
- А, ты, бедовая какая, светленькая - всплеснул руками Егорыч, - весело с тобой балакать. А теперь огребать давай, милая, тебе на счастье. Господи, баслови далось бы
Он покрестил рой, пошептал чего-то и полез по стремянке. Подставил под ком широкий сачок из кисейки и сверху тряхнул сучок. Ком мягко упал в наметку,
- Богатый роек, фунтикам к пяти, кака прибыль-то! На счастье тебе, роиться - сказал он с ласковой ухмылочкой.
Даринька не поняла, чего это говорит "роиться". И вдруг так вся и вспыхнула.
- Како подвесило-то молись Богу.
И пошел, покачивая в наметке, как кадило. Где висел рой, еще кружились сорвавшиеся с кома пчелы.
- Это здешний? - спросила Даринька.
- Егорыч наш, пчеляк, - сказал Мухомор. - Большой пчельник у нас к малиннику. Егорыч всегда оправдается, пудов полсотни медку сотового продает Матвевна, Вещатель будто погоду по пчелам за неделю знает.
- Вещатель?..
- Странный он, - сказал Алеша, - вещие сны видит.
- Да?!.. вещие?.. - будто испугалась Даринька.
- За год еще сказал Матвевне про маму: "Не жилица она"
- Так и сказал?..
- Да. Доктора думали, что малокровие, опасного не предполагали. А Косте сказал, когда решили продать усадьбу: "Продадите, да не продадите, все медок мой есть будете". Посмеялись тогда, а вот вы вчера сказали
- Бывают чревовещатели - сказал раздумчиво Мухомор.
Смотрели грунтовые сараи, полные шпанских вишен, персиков, ренклодов, укрытых стеклянными стенами. Оранжереи, налитые банным теплом, с апельсинами и лимонами в кадушках, с душистыми цветами и спеющими плодами. У Дариньки закружилась голова от парева и аромата. Не помнила, как очутилась на веранде в кресле. Виктор Алексеевич опять переволновался, укоризненно говорил: нельзя же так! Она истомленно повторяла:
- Сколько я видела будто сон. Я видела, да?.. - шептала она, осматриваясь. - Колокольчики помню, теперь все помню И пчелы у нас сказал он "молись Богу"
Все, живое, стояло перед ее глазами, и все казалось чудесным сном.
XIII ДЕЛАНИЕ
После первых дней возбуждения к Дариньке вернулось спокойствие, с каким она выехала из Москвы. Но спокойствие это не было, как тогда, отчуждением от жизни, а "сознательным деланием", называл Виктор Алексеевич, и это его приятно удивило.
Даринька заявила, что надо установить порядок в их жизни. Действительно, порядка в их жизни не было, было как-то неопределенно, до еды совсем в неурочные часы. В характере Виктора Алексеевича, при склонности увлекаться до фантазий, была привычка к порядку, привитая ему в отцовском пансионе. Он вставал в 6, хоть порой и засиживался за чтением и чертежами, вел дневник, любил тонкую простоту одежды, отличные платки, английские духи, гимнастику по утрам и холодный душ, не терпел сора, беспорядочной мебели, в работе был строг и точен. И было ему особенно приятно и неожиданно услыхать от "внежизненной" Дариньки:
- Установим порядок, и прошу, если меня любишь, не нарушать его.
Он подумал, но не высказал ей: "Так дети играют в хозяйку с куклами, милая какая важность". И был в восторге: может быть, наконец, выйдет она из "полубытия", е каком до сего жила.
В день осмотра усадьбы Даринька услыхала благовест, какое же празднование завтра? Виктор Алексеевич сказал: воскресенье завтра. Она думала - пятница сегодня. Вспомнилось, как ошиблась в страшный тот день, в новолетие: была суббота, а она думала - пятница. Тогда, услыхав благовест, она побежала в церковь, и это спасло ее от бездны. Вспомнила все, до ужаса, как призывала, в отчаянии, зажатым плачем: "Матушка!.." И "явление матушки Агнии" спасло ее. Снова пережив тот ужас, Даринька взволновалась, воскликнула: "Иду ко всенощной!"
Виктор Алексеевич даже возвысил голос:
- Нет, ты не пойдешь!.. ты так измучена, это же самоубийство!..
Но она так взглянула и так решительно заявила, что пойдет, что должна пойти, таким голосом непреклонной воли, что он не настаивал.
- Вот когда я увидел всю красоту ее, силу ее воли!.. - вспоминал он. - Эта ледяная ее решительность, эти глаза в обжигающем и леденящем блеске, эта сила!.. Такой пошла бы она на сожжение. Это была такая страстность воли, что я просто окаменел. Она пошла, а я не помнил себя от счастья, какая она, моя. Я не пошел за ней, страшась раздражить ее заботливостью о ней, она не нуждалась в этом.
Она отстояла всенощную, уклонилась от приглашения матушки зайти чайку попить, - "сколько у меня дела!" - не забыла сказать отцу Никифору, что в доме еще не прибрано, просила поднять иконы в следующее воскресенье и вернулась в Уютово свежей, бодрой, Виктор Алексеевич глазам не верил.
Все у ней шло по ряду, словно она всегда была хозяйкой.
Она дознала, кто для чего в усадьбе, как устроен, и метила в тетрадке. Встретила миловидную девушку Таню, сестру подручного Мухомора, из села, и предложила - "в горничные ко мне". Девушка засветилась счастьем. И Даринька не ошиблась в выборе. Заглянула к Кузьме Савельичу, сказала, что подумает о его внучках, - они были смиренные, семи и девяти годков, "за все про все", из-за хлеба, - и назначила им по два рубля на месяц, а к осени возьмет их в город и купит обувь и что надо. Савельич, боявшийся, что его разочтут теперь, заплакал, когда услыхал, что ему назначена прибавка жалованья и что посмотрит его доктор. Переговорив с Карпом и Матвевной, распорядилась переделать людскую, чтобы у семейных было отдельно, а не тряпки на веревках, какие-то закутки. Приказала пошить новые платья грязнухе-стряпке и старой горничной. Узнав, что. повар Листратыч в больнице, запивает два раза в год, скоро воротится, сказала: "Мы его вылечим". И как раз когда о нем говорили, он явился, одутлый, желтый, и хрипнул сорванным голосом: "Здравствуйте, ее превосходительство!" Матвевна велела ему "вылеживаться":
- Подгадал, кашу гречневую варили, тебя ждали.
Он как-то безучастно спросил-сипнул: "А не прогонят?" И добавил:
- Давно следует пьяницу нечего и жалеть! Значит, хотите пожалеть. Сладким послужу, любят господа сладкое. А про вас слава загремела, в Амченске славится про цветочки, Настеньку пожалели я и помчал, на счастье. А то доктор придерживал, мененник скоро, для сладкого
- Ступай, каша тебя ждет. - сказала Матвевна строго. - Только бы ему каша. Избаловали наши господа Правда, лучшего повара поискать - не найти.
Даринька вспомнила про крупу: "В городе покупаем?" Матвевна подивилась: барыня все-то знает. И свободный клин есть, да и не ушло время, на Акулину-мученнцу сеют, да за снегами все ноне запоздало. А уж на что лучше, своя крупа. И тут Даринька распорядилась. Все досмотрела, полюбовалась на кур, на гусей и уток. Понравились ей цесарки. Увидала хвостатого павлина- одиночку. Не понравился ей павлин: тревожное что-то слышалось ей в пустынном его крике.
- Не ко двору нам - сказала Матвевна сумрачно. - Как их купили, в тот же год барин помер, язык ему резали а через три годочка и барыня.
За птицей ходила застарка-девка, рябая Поля, унылая. Она и коров доила. Понравились Дариньке лошади: четыре, разной масти, особенно Зевака, - во что угодно. Были еще три "богаделки", для навоза. Додерживались-поскрипывали. Сказала Даринька: "Пусть живут, и на них достанет". Собак в Уютове не было с той поры, как забежала бешеная собака и перекусала ютовских. Не было и кошек: оберегали птиц. Только повар додерживал старого Бульонку, прогуливал на веревочке.
Переговорив с Матвевной, Даринька определила Карпа: правой рукой Матвевны, "за управляющего".