Страница 12 из 40
Не прошло недели, как все в Уютове отстоялось, получило налаженность. Все ходили довольные. Даже унылая Поля надела новую кофту и мыла перед доеньем руки с мылом, что-то уразумев, когда Даринька принесла ей розовое мыло и сказала, что барин любит парное молоко, "коровой не пахло чтобы".
XIV АЛЛИЛУЙА
На другой день разговора о гречихе лежавший под паром клин был уже готов к посеву. Матвевна позвала Дариньку, - высеять для почина горстку. Перекрестясь, бросила Даринька гречишку и загадала. И только бросила - заблаговестили ко всенощной, Петров день. Как была, в светлом ситцевом с васильками, в белой повязке, так и пошла на благовест.
Дивились бабы: то была барыня, а вот и совсем наша, чуть ли еще не краше. Взяв у Пимыча свечки - он радостно поахал, - вспомнила, что забыла цветы, возложить празднику. Поманила глазевшую на нее девочку и шепнула: "Беги к нам, скажи садовнику, пионов и лилий чтобы дал, побольше", - и дала гривенничек. Девочка кинулась к выходу, а бабы зашептались.
Возжигая свечки, Даринька приметила, как хорошо у окна, налево: окно открыто, летают с верезгом ласточки-береговки, вольная даль, луга, хлеба, позлащенные низким солнцем. И выбрала тут себе местечко, перед Распятием. Ее не смущало, что будет отвлекаться, смотреть, слышать, следить, как толкутся столбики мошкары: всё для нее сливалось с пением, со всенощной, казалось освященным, хвалу поющим.
За Шестопсалмием запыхавшаяся девочка подала ей большой букет лилий и пионов в вазе. Даринька потрепала ее по разгоревшейся щечке, измазанной малиной, похвалила и спросила, как ее звать, малинку.
- Манька много у нас Манек-то, а я Устиньина сестрица Таня в горнишных у вас.
Даринька выбрала пионы, пошла к налою у крылоса, где икона Праздника, склонилась перед Апостолами и возложила цветы. Пошла к окну взять вазу с лилиями, нести Святителю, и отложила: сейчас "Хвалите имя Господне".
Царские врата отверзлись. В солнечной церкви стало полное многосветие, - вспыхнула зажигательная нитка, вспыхнули хрустали паникадила. На правом крылосе пробежало ветерком регентово "И-а-а-о-оооо" - и стало разливаться, полнея и возносясь:
"Хва-ли-те и-и-мя-а Го-спо-о-о-о-дне"
Пение Дариньке казалось светоносным, как никогда. Она смотрела в алтарный свет, клубившийся фимиамом, на крайние лампады семисвещника - золотую, розовую, пунцовую - видела в радужном мерцанье
яко бла-аг Аллилуйя
Душа ее возносилась светло:
- яко в век ми-и-илость Ero-о Аллилуйа Аллилу-й-а-а-а
Осанной звучало в ней возносившее душу:
- Аллилу-й-а-а-аааа
Она слышала чистый, восторженный голос Нади, и ей казалось, что и жасмин на темной головке Надиной пел тоже "Аллилуйа". И в верезге ласточек в лазури слышалось - пелось "Аллилуйа", и светоносное небо, тронутое вечерней позолотой, тоже хвалебно отзывалось:
- Аллилуйа
- Аллилуйа
И в дымном фимиаме, и в радужных хрусталях паникадила клубилось и блистало:
- Аллилуйа
В окно вливалась вечерняя прохлада, медовое дыханье: в лугах начался покос. Там ворошили сено, пестрели бабы, сверкали грабли.
После "Хвалите" Даринька хотела нести цветы Святителю, но вспомнила, что сейчас Евангелие, и осталась. Она очень любила полное нежной грусти "Симоне Ионин, любиши ли Мя?..". Слушала псалом избранный - "Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь". Слышала прокимен, глас восьмой, всегда ее возносивший: "Во всю землю изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их". Таяло сердце, внимая: "Симоне Ионин, любиши ли Мя паче сих?" И отзывалось нежно: "Ей, Господи! Ты веси, яко люблю Тя". И снова - "Симоне Ионин" и - "Господи! Ты вся веси Ты веси, яко люблю Тя!" - "Глагола ему Иисус: Паси овцы Моя".
После Евангелия она понесла в придельчик голубую вазу. Ей показалось, - светлей в придельчике. Она затеплила свечки, склонилась и подняла взор на Лик. Не молилась, а благодарила, взирала сердцем. Об этом сказано в ее "записке":
"Я говорила: ты все ведаешь, снял путы мои и укрепил меня. Мне страшно, как я счастлива, но ты и в несчастье дашь мне радость"
Она поставила лилии на столик перед образом. Так и осталась там голубая ваза, наполняемая всегда цветами.
На выходе она приостановилась взглянуть на образ. Вышла - и услыхала удивленно: читали псалом пятидесятый. Не был то день недельный, не пели "Воскресение Христово видевше" - и без нее отпели предканонные молитвы. И вот, неожиданно, покаянный псалом! После она узнала, что отец Никифор любит служить уставно, а в празднование Апостолам - особенно уставно-полно. Потому и читался этот псалом, как в монастырях. Читал выразительно Володя-регент. На выходе услыхала:
- Се бо истину возлюбил еси, безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси. - И - далее:-Окропиши мя иссопом, н очищуся: омыеши мя, и паче снега убелюся.
И приняла это как обетование.
После всенощной она попросила Надю показать могилку Ольги Константиновны: ей трудно было одной. Не от радости о Святителе, не от вознесшего сердце "Аллилуйа": другое было, таимое, - знамение, явленное ей. И потому трудно было ей быть одной.
Принятое ею как знамение помянуто в "записке". Выходя из прндельчика, она приостановилась и поглядела на образ: как будто велело ей что-то остановиться и поглядеть. И, выходя, услыхала стих восьмой, знаменательный для нее. Она знала до слова псалом пятидесятый, "покаянный", и помнила, что перед этим стихом - "Се бо, истину возлюбил еси" - был обличительный, страшный стих, напоминавший ей о грехе. В трепете и тоске всегда вслушивалась она в него, с трепетом повторяла ежедень. И вот тогда не услыхала она его, он прозвучал без нее: его закрыло. Так она и подумала тогда, уразумев, почему не слыхала. Вот то, что задержалась она - взглянуть на образ, и закрыло от нее напоминание о ее грехе, н она приняла это, что греха уже нет над ней. Она повторила в уме тот стих: "Се бо, в беззакониях зачата семь, и во гресех роди мя мати моя" - и не почувствовала тоски и боли, ибо звучало в ней укрепляющее душу: "Омыеши мя, и паче снега убелюся". Верила, что внушено ей было остановиться и не услышать напоминания. И потому трудно было ей быть одной.
XV РАБА БОЖИЯ ОЛЬГА
Кладбище Покрова, не в пример сельским погостам, содержалось в большом порядке. Оно было окопано канавой с валом, в жимолости и барбарисе. Над замыкавшимися на ночь вратами висели иконы "Успение" и "Покрову". Много было черемухи и рябины, шиповника; трава была чистая, густая. К Зуше было светлей, почищено, осеняли могилы свежие белоствольные березы. От овсяного поля Дариньке показалось, что кладбище совсем на обрыве к Зуше, а тут она увидела, что до реки было еще ржаное поле. У самого поля и была могила рабы божией Ольги. Тут было открыто, вольно, глядела даль. На могиле не было камня, а только крест, голубцом.
- Пожелала так, чтобы был светлый крест, березовый. Ваш Дормидонт следит за красотой могилки - сказала Надя, - какая чудесная лобеллия, как бирюзовый бисер. Какие георгины будут!.. правда, георгины самые духовные цветы, чистые, бесстрастные?..
- Да. В обителях особенно любят георгины
- В Оптиной какие!.. до первого утренника только, зябкие они, райские
В фонарике теплилась голубая лампадка в белых глазках. На кресте было написано по-славянски: "Раба божия Ольга".
- Тут уж ни Ютовых, ни Папаша говорил проповедь о "могилке без надписания". И все поняли. В церкви был амценский купец, ужасный скаред собак даже не держит, а сам лает! выйдет ночью и лает, не отличишь. После проповеди вдруг - три рубля - "на помин души барыни Ольги". Память ее была, мы пели с большим воодушевлением растрогался он, головой все покачивал. И вдруг с нашим мужичком прислал десять фунтов пряников - "на певчих"! Ахнули, скаред такой, Понитков!.. Какое облачко!..
На закрое неба лежало золотое блюдо, светилось розовым, будто стекало с него розовое масло, "миро небесное". Смотрели, пока не излилось оно последней каплей.
- Приходите к нам, - сказала Даринька, - так с вами хорошо.
- Как я вам рада - сказала Надя взволнованно. - Простите, всегда глупые слезы как взволнуюсь. Наш докторишка всегда: "Здравствуй, истерика!" Вы его не знаете ужасный циник. Думает, что спас меня от смерти. А я-то знаю, кто спас. Гнилой дифтерит ходил, даже из крепких мужиков помирали. Мамаша поехала в Оптину, всякую надежду потеряли. Я уж задыхалась, два дня без чувств. А мамаша странный сон видела, огромный горшок каши. Так и думали - к поминкам. В прошлом году на святках. Наши ходили к Егорычу, он провидит, кому умереть скорее