Страница 16 из 53
И в минуту испытания он оказывается поистине политически недееспособным" (16).
Именно с этой "политической недееспособностью", характерной как для редко допускавшейся до государственного управления интеллигенции, так и для не стремившихся даже к местному самоуправлению народных масс, следовало связывать одну из основных причин приемлемости для значительной части российского общества патерналистско-тоталитарных тенденций коммунистического утопизма в области государственной жизни.
Уделяя значительное внимание исследованию социально-экономических и государственно-политических аспектов исторического развития России с точки зрения формирования в нем предпосылок распространения коммунистической идеологии, представители русской религиозно-философской мысли все же большее внимание уделяли изучению этно-культурных и {86} общественно-психологических аспектов этого развития, часто используя при этом метод сравнительного анализа цивилизационных парадигм России и Запада.
"От рождения германских государств в раннем средневековье религиозный дух Запада направлялся на формирование нравов и правовых отношений, - писал С.Л. Франк. - ... Церковь формировала жизнь, которая во всех государственной, нравственной и гражданской областях покоилась на религиозных основах. Вера в эти основы так прочно вошла в душу европейца, что после разрушения теократического фундамента жизни осталась неприкосновенной как известные "священные принципы", нормирующие жизненное устройство. Все, даже совершенно светские принципы - право собственности, частное право, парламентаризм -: являются законными наследниками этого религиозно теократического духа, несмываемые следы которого до сих пор несет на себе понимание жизни европейца. Это стало основой глубокого, светского социально политического консерватизма, который отличает европейскую жизнь даже после отмирания религиозного регулирования государственной и общественной жизни и сохраняет ее и ныне от уничтожения анархически-революционными тенденциями: Совершенно иное в России. Большая духовная энергия, черпаемая из неиссякаемого источника православной веры направлялась в глубины духовной жизни, не участвуя заметно в формировании гражданской и государственной жизни.
Частью по этой причине, частью в следствие особенностей русского национального характера, связанного с русской {87} религиозностью, русской душе остается совершенно чуждой до сегодняшнего момента мораль и право в светском смысле, как независимые от религии; типичный русский не верит в какие-либо автономные, на самих себе покоящиеся ценности и идеалы гражданской и государственной жизни: Единственная вера, на которой держалась вся государственная и правовая жизнь до революции - это религиозная вера в монархию, в "Батюшку-Царя", как носителя религиозной правды во всех земных начинаниях" (17).
Казавшаяся почти идиллической не только славянофильствовавшим современникам картина "православного царства" как идеального первообраза российской государственности и общественности, веками вдохновлявшая архаичное, во многом мифологизированное сознание народных масс, в действительности скрывала за собой зловещую, отстоящую от магистрального хода русской истории реальность. "Россия представляла собой темное мужицкое царство с самодержавным царем во главе, - отмечал Н.А. Бердяев. - Сама идеология самодержавия была у нас народнической. Сильна у нас была вера в то, что Россия навеки должна остаться естественным, органическим мужицким царством, которое раскроет из себя высшую правду. Культурный же слой был у нас очень тонок, чувствовал себя потерянным в таинственной необъятности мужицкого царства и из чувства самосохранения искал опоры в этом царстве, идеализировал народную стихийность, пытался подслушать ее понимание правды" (18). {88}
Именно эта в своей сущности органичный для русского массового сознания культурно-исторический идеал "народного царства" оказалась способным сформировать в русской истории тип человеческой личности, который наиболее соответствовал патерналистским установкам коммунистического тоталитаризма.
Подобное соответствие выражалось прежде всего в том, что вся предшествовавшая традиция государственно-правовой и общественно-политической культуры представлялась излишней "барской" или "буржуйской" роскошью, чуждой подлинным, никак не затронутым этой культурой стихийным началам "народного царства" или "рабоче-крестьянского братства". В этом "царстве" или "братстве" наряду с "царем-батюшкой", впрочем, весьма отличном от реальных российских самодержцев, или с "отцом и учителем", впрочем весьма непохожем на реальных генеральных секретарей, должен будет властвовать "лихой русский мужик", инстинктивно чувствующий в чем состоит его "народное благо". При этом "народное благо" часто отождествлялось в массовом сознании то с разнуздывавшей низменные страсти народной души вольницей, то с "по справедливости" подавлявшем эту вольницу, а заодно и растаптывавшим саму народную душу деспотизмом.
"От безграничной природы, от территориальной раскинутости, от экстенсивной религиозности, от низкой духовной культуры, от ига татар, от семейного и политического подавления, от затянувшегося крепостного строя, от телесного наказания, - писал И.А. Ильин, - русский {89} человек имеет слабое, поврежденное чувство собственного духовного достоинства, и благодаря этому корень его гражданственности немощен и хил: он умеет хвастаться и тщеславиться, но не умеет уважать себя и блюсти свое достоинство: Не видя своего духовного достоинства, он не видит и достоинства духа и духовной культуры вообще, а потому не имеет верной и руководящей градации жизненных ценностей и меряет в жизни всё- не достоинством, а силою. Вот почему-как личность, он столь склонен к неуважаемому поведению (он пьянствует, буйствует, сквернословит, мешает религию с развратом, и в лучшем случае бросается из всепопирающей оргии в оковы епетимии); как гражданин, он считает преступление не постыдным, но делом удали; на протяжении всей истории он лёгок в клятвопреступлении; он сочетает чванство с раболепием; он то льстиво покорен, затаив обиду и месть, то впадает в бессмысленный и беспощадный бунт... Вот почему русский человек, как гражданин - искони идеализировал преступление и разбой и строил государство в опеке и надзоре" (19).
Как уже указывалось выше, перспектива будущей коммунистической революции связывалась в представлениях русских религиозных философов не только с реализацией в исторической действительности "чернопередельческих", общинно-безответственных инстинктов народных масс в виде очередной стихийной коммунистической пугачевщины, но и с идеологическим оформлением этих деструктивных инстинктов социально-утопическими воззрениями русской радикальной {90} интеллигенции. Однако при очевидном духовно-историческом созвучии этих умозрительных представлений интеллигенции со стихийными чаяниями народных масс идеология русской революционной интеллигенции в истории своего становления прошла качественно иной, значительно более сложный путь, нежели идеологически аморфные, хотя и социально напряженные устремления народных масс.
Проблема выявления культурно-исторических предпосылок распространения идей коммунизма в России в связи с тем весьма своеобразным путем, которым шло формирование русской интеллигенции на протяжении ее почти полуторавековой истории стала важнейшей темой творчества представителей русской религиозно-философской мысли, которые ощущали свою органичную связь с этой историей, а значит и свою глубокую нравственную ответственность за весьма противоречивые деяния русской интеллигенции.
Исторически закономерными и мировоззренчески определяющими чертами радикальной интеллигенции, по мнению практически всех писавших на эту тему русских религиозных философов, следовало признать социально-политическую беспочвенность и идеологическую умозрительность, к которым нередко примешивалась придававшая им деструктивную активность социально сублимированная религиозность.
"Она (интеллигенция. - Г.М.) вышла на политический путь из дворянских усадеб и иерейских домов - без всякого политического опыта, без всякой связи с государственным делом и даже русской действительностью, - писал Г.П. Федотов. - Привыкнув дышать разреженным воздухом идей, она с ужасом и отвращением взирала на мир действительности. Он казался ей то пошлым, то жутким; устав смеяться над ним и обличать его, она хотела разрушить его - с корнем, без пощады, с той прямолинейностью, которая почиталась долгом совести в царстве отвлеченной мысли. Отсюда пресловутый максимализм ее программ, радикализм - тактики. Всякая <постепеновщина> отметалась как недостойный моральный компромисс. Ибо самое отношение интеллигенции к политике было не политическим отношением, а бессознательно-религиозным. Благодаря отрыву от исторической Церкви и коренного русла народной жизни, религиозность эта не могла не быть сектантской. Так называемая политическая деятельность интеллигенции зачастую была по существу сектантской борьбой с царством зверя-государства - борьбой, где мученичество само по себе было завидной целью. Очевидно, у этих людей не могло найтись никакого общего языка с властью, и никакие уступки власти уже не могли насытить апокалипсической жажды. В этом была заколдованность круга" (20).