Страница 29 из 30
иже Пресвятого Твоего Духа в третий час
апостолам Твоим ниспославый, Того, Благий,
не отними от нас, но обнови нас молящихтися
— мы просим Духа Святого,
Который является знаком, признаком
вечности уже пришедшей, вечности уже
внедрившейся во время, просим прийти и на
мгновение совершить чудо, чтобы эта община
разверзлась до пределов бесконечности и
вечности, чтобы эта малая христианская
община стала на мгновение вечностью, и
чтобы то, что будет истиной в вечности,
стало реальностью во времени: хлеб и вино
стали бы Телом и Кровью Христа. В
историческом времени этого не бывает; в
мире двух измерений времени и пространства
этого не случается; но это бывает и это
случается, и это есть в тот момент, когда
вечность врывается во время и время
поглощается вечностью уже теперь...
Но каково же наше,
священническое положение? С каким ужасом
стоим мы, совершая служение, когда это
совершается? Я упоминал на днях некоторым
из вас о том, как молодой священник, в момент
растерянности, предстоя у престола Божия,
чувствуя, что он не в силах совершать
таинственное, превосходящее всякую
человеческую силу таинство, сказал: Господи,
я не могу! Я не могу!.. И вдруг он
почувствовал, что между ним и святым
престолом Кто-то стал; ему пришлось
отступить и стоять на расстоянии от
престола, потому что Некто невидимо
стоял, совершая ту Божественную Литургию,
которую Он единственный может
совершить. И это бывает... Это наше время, это
в пределах моего личного опыта людей...
Теперь: это значит, что то, что
верно о Христе по отношению к твари, по
отношению к человеку, должно быть истиной и
реальностью в жизни, в опыте, в действии
пастыря. Христос был во славе Отчей; по
любви жертвенной, крестной любви к
падшему человеку Он стал человеком; Он
принял на Себя все ограничения тварности;
Он принял на Себя жизнь в сузившемся до
ужаса, через грех, тварном мире; Он понес на
Себе все последствия падения —
но не только в жажде, не только в голоде, не
только в утомлении, не только в смятении
духа, не только в слезах над Лазарем, не
только смертью телесной, физической на
кресте. Он с нами так соединился, настолько
стал един с нами, настолько захотел быть
тем, что мы есть, для того, чтобы мы стали тем,
что Он есть, что Он на Себя, свободной волей,
трагически, крестно, убийственно принял
боголишенность, которая убивает человека.
Человек потерял Бога грехом, Христос как бы
потерял Бога в момент Своей крестной смерти,
чтобы ничем не быть отделенным от
судьбы человека... Боже Мой! Боже Мой! зачем
Ты Меня оставил?...
— самый страшный крик, который когда-либо
прозвучал в человеческой истории, потому
что Сын Божий, ставший сыном человеческим,
захотел быть так единым с сынами
противления, что Он согласился, как они,
вместе с ними лишиться Бога. И от этого
боголишения, от этой страшной
богооставленности Он умер, как всякий сын
человеческий, и сошел во ад...
Мы ведь свидетельствуем иконами,
преданием церковным, верой Церкви, что по
смерти Христос сошел во ад; но мы должны
понимать, что это значит! Когда мы думаем об
аде, мы думаем картинно, фольклорно о месте
страшных мучений. Но самое страшное в аде
Ветхого Завета, в шеоле, о котором
говорит псалмопевец или другие места
Священного Писания — не
в мучении, а в том, что это место, где Бога
нет
и не будет никогда, это место последнего,
безнадежного отсутствия Божия, предельной
богооставленности навсегда. И в этот ад
грехом Адама сходили все. Прочтите притчу
Христа о богаче и Лазаре: и богач и Лазарь и
Авраам находятся в этом шеоле; судьба их
различна, страдание их различно, а
оставленность — почти
одинакова; между Богом и этим местом нет
пути. И когда Христос сходит во ад, потеряв
Бога в этом ужасе боголишенности, Он, как
всякий человек, потерявший Бога, уходит в те
глубины, из которых, как будто, нет возврата
и где нет встречи с Богом. И ад широко
раскрывается, чтобы уловить Того, Кто на
земле его побеждал все время, во всем, везде.
И, о ужас! —
обнаруживает, что с этой человеческой душой
вошла в ад полнота Божественного
присутствия. Это путь Христов. Каков наш
путь?
Если мы пастыри, если мы
священники во Христе, то мы должны пройти
весь путь Христов, быть готовы так быть
едиными и с заблудшей овцой, и с
богооставленным, и с боголишенным, и с
грешником — со всяким
человеком — что, если
нужно, мы пойдем на ужас гефсиманской ночи,
мы пойдем на ужас телесной смерти, мы
пойдем на ужас боголишенности в момент,
когда думаем только о том, что смерть нам
откроет путь к Богу; мы будем готовы сойти в
человеческий, земной ад... И если нужно —
никого не оставить без нашей милости, где
бы он ни оказался... Когда Христос говорит: Я
знаю Отца, и потому Я отдаю душу Свою за
овцы — Он говорит о
том, что Он знает крестную, жертвенную
Божественную любовь так, что отдает всего
Себя: вечность Свою — на
погубление, славу Свою —
на потухание, тело Свое —
на поругание, душу Свою —
на терзание, всего
Себя отдает... Каждый час... Спаситель
говорит: Я свящу Себя (т.е. посвящаю)...
Это значит две вещи: с одной стороны —
“Я отдаю Себя в жертву”, а с другой стороны
— “Я приготавливаю Себя к
этой жертве такой совершенной чистотой,
святостью, богоотданностью, чтобы быть
достойным, непорочным Агнцем, закланным от
начала мира”.
Вот стояние священническое... Я не
могу в одной беседе вам сказать очень
многое, но хоть это воспримите где-то с
краю того, что вы найдете в учебниках, где
так богато и так хорошо очень многое
сказано. Но если мы этого не знаем, то из
учебника мы можем научиться тому, как
быть священниками, но не какими
священниками быть. Образ у нас только один;
не пример даже — а существо
нашего священства одно —
Господь Иисус Христос: Как Меня послал
Отец, так и Я посылаю вас... Я
дал пример вам, чтобы вы ему последовали...
Как Я умыл ноги вам, так и
вы умывайте ноги друг другу... Кто
хочет из вас быть первый —
да будет всем слуга...
Нет власти у священника; нет прав
у священника; есть только страшная и дивная,
подлинно божественная привилегия —
любить до смерти и смерти крестной. Кто-то
из западных писателей, спрошенный, что
такое священник, ответил: Священник — это
распятый человек... Человек, который отрекся
и отрекается, и каждый час должен заново
отречься от себя, от каких бы то ни было прав;
не только от ложного права творить зло и
быть грешником, но даже от законных прав
человечности, человеческой жизни. Он —
образ Христов, он —
икона, он — Христова
забота, он — Христова
любовь; он — Христово
тело, которое может быть распято; он —
Христова кровь, которая может быть излита.
И вот на этом пути есть несколько
вещей, которые священник должен делать:
Первое — молиться;
предстоять перед Богом, за паству, за народ.
Но предстоять перед Богом, это не значит
чувствовать себя отделенным,
привилегированным человеком, который имеет
доступ в алтарь и который возносит молитвы.
Предстоять перед Богом за народ —
это значит чувствовать себя так, настолько
единым с этим народом, что каждый крик этого
народа, каждый стон, каждая мольба, каждый
возглас покаяния, каждая радость через
него проходят, как вода течет по желобу. А
это, порой, бывает очень страшно. Помню,
когда я молодым священником был, у меня в
приходе был человек, от которого я приходил
в ужас и отвращение, и внутреннее
содрогание. И, однако, мне было ясно, что
если я не могу сказать, что я даю через себя,
в себе, место молитве этого человека, если я
не могу сказать перед Богом: он и я — едино,
— я не имею права служить
литургию за него. Помню, я приходил в
церковь за два, за три часа перед службой,
стоял перед царскими вратами, и бился и
бился до момента, когда я мог наконец
сказать: Да, Господи, пусть через меня
пройдет молитва этого человека; я его
признаю как плоть от плоти моей, и кровь от
крови моей, хотя я его переживаю как проказу...
И так в течение больше десяти лет пришлось
бороться. И так борются бесчисленные люди.
Конечно, не все так плохи, у других людей
больше горения, больше духа, больше силы,
пусть так — но рано или
поздно каждому придется поставить вопрос:
могу ли я сказать об этом человеке: он плоть
от плоти моей, он —
кровь от крови моей, и мы перед Тобой,
Господи, как одно; или вместе нас спаси, или