Страница 30 из 30
вместе отвергни ...
В древнем чине исповеди на Руси
был момент, когда в конце, после того как
была принесена исповедь, когда была уже
дана разрешительная молитва, кающийся клал
свою руку на выю, на шею священника и
священник ему говорил: Грехи твои —
на мне, иди с миром... Грехи твои на мне,
потому что во мне действует Христос,
Который один только может взять чужие
грехи; но также и в другом смысле; в том
смысле, что когда кто-нибудь так тебе
поверил, что открылся тебе, исповедал свою
душу — твоя судьба, его
судьба переплелись на веки вечные и
навсегда. То борение, которое в человеке
происходит — не борьба
против плоти и крови, не борьба против его
человечества, вещества, а борьба с силами
злобы поднебесной. И если человек тебе
открыл свое борение, свою борьбу, свой грех,
свою пораженность, ты, священник,
должен в себе, ради него, для него,
вместе с ним побеждать то зло, которому ты
стал вольно и свободно сопричастником,
приняв его исповедь и признав его человеком,
который является плотью и кровью твоей...
Исповедующий — это человек, которому
другой так может поверить, чтобы
открыться до конца, так поверить в его
любовь, что он не будет отвергнут, так
поверить в его правду, что он не будет
обманут, так поверить в его верность, что
тот никогда не отступит от него, ни в
этом веке, ни в будущем. Таковы ли мы,
священники, исповедующие другого?
Но это не относится только к
священнику; это относится ко всем. Каждая
исповедь может быть последней исповедью
человека; каждую исповедь человек должен
приносить Богу, словно это его предсмертный
час; и каждую исповедь должен принимать
священник с таким же благоговением, с таким
же сознанием ответственности, с таким же
трепетным ужасом и трепетной любовью, с
которыми он препровождал бы на суд, шел бы
на суд Божий вместе с человеком, который у
него исповедуется... И так же должны
понимать исповедь те люди, которые толпятся
и ждут своей очереди. Вот человек стоит на
Страшном суде; уйдет ли он оправдан или я
увижу воочию вечную гибель брата или сестры?
Если бы только мы это понимали, разве мы
с нетерпением относились бы к долгой
исповеди, когда человек предсмертно,
наконец, напоследок старается спастись от
вечного осуждения? А разве мы учим кого-нибудь
этому, начиная с себя самих? Разве в этом
смысле мы не грешим вместе с народом,
который нетерпеливо относится к долгой
исповеди, потому что “время проходит, моя
очередь могла бы настать”?.
Если ты не сумел проявить любовь,
заботливость, молитву по отношению к этому
человеку, который перед Божиим судом, о чем ты
думаешь, чего ты от Бога ожидаешь? Какой
мерой мерил, такой мерой и отмерится...
И последнее, что мне хотелось бы
сказать — и конечно все
это очень бегло — это
одно только слово о проповеди. Мне
постоянно ставят вопрос о проповеди: как
проповедовать, как готовиться? Скажу так:
всей жизнью твоей готовься. К
проповеди не готовятся, просто засев за
письменный стол и окружив себя
толкованиями святых отцов. Когда отцы это
говорили, это шло из их сердца, они кричали
из глубины своего опыта. Если мы будем
просто повторять то, что они говорили, может
быть, никуда не достигнет их крик. У Иоанна
Лествичника есть место, где он говорит, что
слово Божие подобно стреле, которая
способна ударить в цель и пробить щит. Но
— говорит он —
стрела остается бездейственна, если нет
лука, тетивы, крепкой руки и верного глаза;
вот это — мы. Слово
Божие, как прямая, чистая стрела, способная
пробить любую толщину греха, любую
окаменелость, но она не полетит, если кто-нибудь
не пустит эту стрелу, если не будет верного
глаза, который ее направляет, мощной руки,
которая натянет лук. И в этом —
наша громадная ответственность.
О чем говорить? Очень просто:
проповедь не надо говорить никому, кроме
как самому себе. Стань перед судом
евангельского отрывка, поставь себе вопрос
о том, как ты стоишь перед ним, как этот
отрывок, Божие слово, живое, личное, тебя
судит, что оно тебе говорит, что ты
можешь ответить Живому Богу, Который
требует ответа, и действия, и покаяния, и
новой жизни — и скажи;
если слово, которое ты говоришь в проповеди,
тебя ударяет в душу, если глубоко вонзается,
как стрела, в твое собственное сердце, оно
ударит в чужую душу и вонзится в чужое
сердце. Но если проповедник будет говорить
“вот этим людям” то, что (ему думается) им
полезно знать, то большей частью это будет бесполезно,
потому что ума это, может быть, коснется
— если проповедник
окажется способным умно об этом сказать; но жизнь
это ничью не перевернет.
Самая сильная проповедь, которую
я слышал в жизни, была проповедь не умного,
скромного, самого обыкновенного человека,
священника, которого я знал. Он стал в
Великую Пятницу перед Плащаницей с
намерением проповедовать; долго стоял
молча и плакал; потом повернулся к нам и
сказал: Сегодня Христос умер за нас...
Стал на колени и зарыдал. И после этого было
долгое, долгое молчание и истинный плач из
глубин души у многих. О, про распятие можно
сказать многое! Но этого нельзя сказать,
если твою душу не пронзило оружие. И вот так
надо проповедовать.
Конечно, надо иметь какое-то
знание; конечно, надо понимать, о чем
говорит Евангелие или отрывок Священного
Писания, о котором ты будешь говорить; но
этого мало! Если твоя проповедь тебя
самого не ранит в самые глубины, если ты не
предстоишь в ужасе перед Богом и не
говоришь в Его имя —
может быть себе в суд или осуждение, но во
спасение другим — то
никакая проповедь ничью жизнь не переменит.
Не от Священного Писания, не от мудрости
говорил Иоанн Креститель; он говорил из
глубин зажегшегося сердца, из глубин
покаявшейся совести, из глубин человека,
который так возлюбил Бога, так возлюбил
других людей, что он всю свою жизнь погубил,
по-человечески говоря, чтобы быть готовым
сказать одно живое слово за Бога. И
потому Священное Писание его называет гласом
вопиющим в пустыне.
Это — голос Божий,
который звучит через человека.
Дай нам Бог научиться хоть чему-то
из тех дивных слов Священного Писания, из
образа Христа, из учения отцов, из примера
святых; и тогда наше пастырство, которое
должно быть, в первую очередь, раньше всего,
сораспятием со Христом и воскресением
жизни, тогда оно принесет плод и в чужой
жизни, вернее; в жизни брата, сестры, потому
что чужих нет — и в
нашей жизни, во спасение...
1973