Страница 30 из 77
он медленно сходил со ступенек паперти и, несмотря на прихрамывание и горб на плече, казался и был величаво прекрасен. Впереди всей нашей толпы оказался в это время знакомый немецкий студент, только что приехавший к нам из Дерпта. Его рослая, красивая фигура и любопытство, с которым он смотрел на то, что ему казалось русской странной церемонией, не могли не привлечь внимание отшельника и он ему первому подал крест.
Молодой немец, не понимая, что от него требуется, схватился за крест рукою и притом рукою в черной перчатке. - Перчатка, - укоризненно заметил старец. Немец же только окончательно сконфузился. отец Серафим отступил тогда шага на два назад и заговорил: - А знаете ли вы, что такое крест? Понимаете ли вы значение креста Господня?..
Ежели бы и доставало у меня памяти, чтобы сохранить за все эти годы слова отшельника, то и тогда не могла бы я занести импровизированную эту проповедь в свои воспоминания. Я в то время не была в состоянии уразуметь ее. В то время мне не могло быть более десяти лет. Но что могло тогда понимать, видеть и слышать дитя, того не изгладили из памяти моей десятки годов прожитой с тех пор жизни.
Не забыть мне этого ясного взора, вдохновенного в эту минуту мудростью свыше, не забыть внезапно преобразившегося лица дровосека муромских лесов. Живо помню звуки голоса, говорившего «как власть имеющий» малому стаду собравшихся в Сарове богомольцев. Помню сочувственный блеск в черных очах Прокудина, помню старую бабку свою, смиренно стоявшую перед отшельником, «аки губа напоемая».
Помню юношеский восторг, разгоравшийся в глазах меньшего дяди. Его заметил проповедник и, слегка нагнувшись к дяде, сказал: - Есть у тебя деньги? Дядя бросился было разыскивать в карманах бумажник. Но отшельник остановил его тихим движением руки: - Нет, не теперь, - сказал он. - Раздавай всегда, везде. И с этими словами протянул к нему первому крест.
И покойный дядя мой не «отошел скорбяй», как это было с богатым юношей Писания... Мы торопились выехать в обратный путь. Запоздали мы немного, и нам не пришлось выбраться засветло из окраины сыпучих песков, огибающих все еще страшный по слухам дремучий Саровский бор. Пешие паломники, между которыми, как всегда, было много хилых, слабых от старости, женщин и детей, уже ушли вперед.
На монастырском дворе то и дело слышался грохот отъезжавших экипажей более состоятельных богомольцев. И наши лошади стояли уже у крыльца гостиницы. Сытые кони наши били оземь копытами, поторапливая своим нетерпением прислугу, разносившую по экипажам дорожную нашу кладь. К Алексею Нефедовичу, ехавшему верхом и заносившему уже ногу в стремя, подошел старый монастырский служка.
- Еще утресь, - сказал он, - отец Серафим, выходя из церкви, изволил шепнуть мне мимоходом свой наказ, чтобы вы, Алексей Нефедович, не отъезжали вечером, не повидавшись с ним еще раз. - Проститься хочет старый друг, отец мой духовный, - заметил на это Прокудин и, оборотившись к нам, промолвил: - Пойдемте все со мной. Воспоминания И вот вся наша семья с отставным гусаром во главе снова потянулась по длинным коридорам монастырского корпуса.
Дверь в прихожую отшельника была открыта настежь, как бы приглашая войти. Мы разместились молча вдоль стены длинной и узкой комнаты, насупротив дверей внутренней кельи. Последний, замиравший луч заходившего солнца падал на выдолбленный из дубового кряжа гроб, уже десятками лет стоявший тут в углу на двух поперечных скамьях. Прислоненная к стене, стояла наготове и гробовая крышка...
Дверь кельи беззвучно и медленно отворилась. Неслышными шагами подошел старец к гробу. Бледно было его, бескровное теперь, лицо; глаза смотрели куда-то вдаль, как будто сосредоточенно вглядываясь во что-то невидимое, занявшее всю душу, весь внутренний строй человека. В руке его дрожало пламя поверх пучка зажженных восковых свечей. Налепив четыре свечи на окраинах гроба, он поманил к себе Прокудина и затем пристально и грустно глянул ему в глаза.
Перекрестив дубовый гроб широким пастырским крестом, он глухо, но торжественно проговорил: - В Покров. Слово святого старца было понято как самим Прокудиным, так и окружающими как предсказание его, Прокудина, кончины. Под потрясающим впечатлением этого предсказания покинули мы Саровскую обитель. Более не довелось мне в жизни видеть преподобного Серафима. Чуть ли не в следующем (1833)
году иноки нашли его в своей келии усопшим на коленях во время молитвы. Но, конечно, в семье нашей еще долго вспоминали о великом старце и об этом паломничестве. Слышанное мною прорицание батюшки отца Серафима сбылось в том же году. Я. М. Неверов Записки Саровской пустыни я обязан моим религиозно-нравственным развитием. Первое проявление истинно религиозного чувства оказалось у меня в Сарове, - и вот по какому случаю.
В двадцатых годах девятнадцатого столетия -именно в эпоху моего детства и отрочества -еще жив был схимник Серафим. Серафим жил не в самом монастыре, а в лесу, - и там не только я, но едва ли кто из посетителей Сарова мог его видеть, и хотя в монастыре у него была своя келья, - но он приходил в нее только раз в неделю, для приобщения Святых Тайн.
В церкви я его никогда не видел, а приобщался он всегда у себя в келье, после ранней обедни, обыкновенно совершавшейся в больничной церкви монастыря. По окончании ее иеромонах торжественно, с Чашей в руках, в сопровождении всего клира и всех молившихся в церкви, отправлялся в келью Серафима, который встречал Святые Дары, стоя на коленях на пороге своей кельи, - по приобщении и уходе иеромонаха со Святыми Дарами раздавал благословения посетителям, из которых многие приносили ему в дар большие просфоры, церковное вино, свечи, масло и подобные предметы, что Серафим принимал с благодарностью, - и просфоры тут же крошил в огромную деревянную чашку и, полив красным вином, угощал сам публику, из коей многие принимали это угощение с благоговением, в том числе и мать моя.
Приехав в субботу ко всенощной, мы узнали, что отец Серафим в монастыре и на другой день, по обыкновению, будет приобщаться после ранней обедни Святых Тайн. Мы отправились в церковь, а после обедни за процессией - к нему в келью, и когда он, приобщившись, начал предлагать публике свое обычное угощение - крошеными просфорами в чашке с вином, которую и подносил сам ко рту присутствовавших, черпая из нее деревянной ложкой, то новоприезжая молодая дама Засецкая была крайне удивлена этим оригинальным угощением, а когда Серафим подошел к ней и поднес к ее рту ложку с приготовленным им кушаньем, она никак не хотела принять и отворачивалась от него.
Добрый старец, вероятно, понял ее сопротивление так, что она затрудняется принять в рот весьма почтенных размеров ложку, и пре-наивно сказал ей: «А ты пальчиком-то, матушка, пальчиком!», то есть ложку приставь только ко рту, а содержавшееся в ней переложи в рот рукой, - но при этом совете молодая особа засмеялась, а вслед за ней начал и я громко хохотать, так что почтенный старец отошел от нее в недоумении, и она тотчас вышла из кельи; а так как мой хохот не унимался, несмотря на все старания матери, то я выведен был ею также вон и получил сильный нагоняй за мое неприличное поведение...
Матушка объявила мне, что она не простит меня до тех пор, пока я не получу прощение от отца Серафима, и меня послали к нему после обеда. Подойдя к двери кельи, я нашел ее запертой изнутри и, по обыкновению, громко произнес молитву: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!». - на что мне отвечали: «Аминь», и отперли дверь. До того времени я видел эту келью не иначе как наполненной народом, теснившимся принять благословение от отца Серафима, а потому заметил только передний ее угол, уставленный образами и лампадами: под образами стол, на котором лежали свечи, а под столом просфоры, бутылки с церковным вином и деревянным маслом - и ничего более; да меня занимала, конечно, не келья и ее обстановка и даже не хозяин ее, а публика теснившаяся около него, - но тут я был один перед старцем, и меня поразило странное зрелище: посередине кельи стоял гроб, и в гробу сидел почтенный старец Серафим, держа в руках книгу.