Преподобный Серафим Саровский/ Библиотека Golden-Ship.ru преподобный СЕРАФИМ САРОВСКИЙ

По счастью, где-то вдалеке блеснул, засветил­ся солнечный луч между иглистыми ветвями... Мы ободрились, побежали на мелькнувший вда­леке просвет, и скоро все врассыпную выбежа­ли на зеленую, облитую солнцем поляну. Смотрим: около корней отдельно стоящей на полянке ели работает, пригнувшись чуть ли не к самой земле, низенький, худенький ста­рец, проворно подрезая серпом высокую лес­ную траву.

Серп же так и сверкает на солнеч­ном припеке. Заслышав шорох в лесу, старичок быстро поднялся, насторожив ухо, к стороне монасты­ря; и затем, точно вспугнутый заяц, проворно шарахнулся к чаще леса. Но он не успел добе­жать, запыхался, робко оглянувшись, юркнул в густую траву недорезанной им куртины и скрылся у нас из виду. Тут только вспомнился нам родительский наказ при входе в бор, и мы чуть ли не в два­дцать голосов дружно крикнули: «отец Сера­фим! отец Серафим!

» Случилось как раз то, на что надеялись мона­стырские богомольцы: заслышав неподалеку от себя звук детских голосов, отец Серафим не вы­держал своей засады и старческая голова его по­казалась из-за высоких стеблей лесной травы. Приложив палец к губам, он умильно погля­дывал на нас, как бы упрашивая ребяток не вы­давать его старшим, шаги которых уже слыша­лись в лесу.

В первую минуту он нам не понравился. Смоченные трудовым потом желтоватые во­лосы пустынника мягкими прядями лежали на высоком лбу; искусанное лесной мошкарой ли­цо его пестрело запекшимися в морщинах кап­лями крови. А между тем, когда, протопав к нам дорож­ку через всю траву, он, опустившись на траву, поманил нас к себе, крошка наша лиза первая бросилась старичку на шею, прильнув нежным лицом к его плечу, покрытому рубищем.

- Сокровища, сокровища, - приговаривал он едва слышным шепотом, прижимая каждо­го из нас к своей худенькой груди. Мы обнимали старца, а между тем заме­шавшийся в толпу детей подросток, пастушок Сема, бежал со всех ног обратно к стороне мо­настыря, зычно выкрикивая: - Здесь, сюда. Вот он... Вот отец Серафим! Нам стало стыдно. Чем-то вроде предатель­ства показалось нам и выкрикивания наши и наши объятия.

Еще стыднее стало нам, когда две мощные запыхавшиеся фигуры, не помню мужчин или женщин, подхватили старца под локотки и повели к высыпавшей уже из лесу куче народа. опомнившись, мы бросились вдо­гонку за отцом Серафимом. опередив своих непрошенных вожатых, он шел теперь один, слегка прихрамывая, к своей хибарке над ручьем. Подойдя к ней, он оборо­тился лицом к поджидавшим его богомольцам. Их было очень много.

- Нечем мне угостить вас здесь, милые, -проговорил он мягким сконфуженным тоном домохозяина, застигнутого врасплох среди разгара рабочего дня. - А вот деток, пожалуй, полакомить можно, - вспомнил он, как бы об­радовавшись собственной догадке. И затем, обратившись нашему брату, сказал: - Вот у меня там грядки с луком. Видишь. Собери всех деток, нарежь им лучку, накорми их лучком и напой хорошенько водой из ручья.

Мы побежали вприпрыжку исполнять при­казание отца Серафима и засели между гряд­ками на корточках. Луку, разумеется, никто не тронул. Все мы, залегши в траве, смотрели из-за нее на старичка, так крепко прижавшего нас к груди своей. Получив его благословение, все стали по­одаль почтительным полукругом и так же, как и мы, смотрели издали на того, кого пришли посмотреть и послушать.

Много было тут лиц, опечаленных недав­ним горем. Большинство крестьянок повязано было в знак траура белыми платками. Дочь ста­рой няни нашей, недавно умершей от холеры, тихо плакала, закрыв лицо передником. - Чума тогда, теперь холера, - медленно проговорил пустынник, как будто припоминая про себя что-то давно-давно минувшее. - Смотрите, - громко сказал он, - вот там ребятишки срежут лук, не останется от него поверх земли ничего...

Но он подымется, вы­растет сильнее и крепче прежнего... Так и на­ши покойнички - и чумные, и холерные... и все восстанут лучше, краше прежнего. они воскреснут. Воскреснут. Воскреснут, все до единого... Стоя перед дверью лесной своей хижинки, в которой нельзя было ни стать, ни лечь, ста­рец тихо крестился, продолжая свою молитву, свое немолчное молитвословие...

Люди не ме­шали ему, как не мешали непрестанной его бе­седе с Богом ни работа топором, ни сенокос, ни жар, ни холод, ни ночь, ни день. Молился и народ. Над смолкнувшей поляной как будто тихий Ангел пролетел. А между тем богомольцы ослабели, стоя на солнечном припеке. Тело каждого входило в свои права, требовало пищи, отдыха. Отец Серафим поманил к себе Прокудина рукой: - Скажи им, - сказал он, - сделай милость, скажи всем, чтоб напились скорей из этого там родника. В нем вода хорошая. А завтра я буду в монастыре. Непременно буду.

Когда же все, утолив жажду, оглянулись, от­ца Серафима уже не было на пригорке перед хибаркой его. Только вдали за кустами шуршал серп, срезая сухую лесную траву. В обратный к монастырю путь мы шли уже одни, семьей сво­ей, соображаясь с усталой походкой бабушки, матери моего отца. С нами был только Алексей Нефедович, да длинный ряд домочадцев тянулся на некото­ром расстоянии позади.

Толпы богомольцев уже вступали в монастырские ворота, когда мы все еще не выходили из широкого прохладно­го просека, в конце которого виднелись вдале­ке главы монастырского собора. А между тем кроткий облик лесного старца невольно стоял перед глазами. Сестренка моя, Лиза, та самая, которую так обнимал отец Се­рафим, называя ее сокровищем, сестренка моя крепко держалась за меня обеими руками.

При выходе из лесной темноты она сжала мою руку и, взглянув мне вопросительно в лицо, прого­ворила: «Ведь отец Серафим только кажется старичком. На самом деле он такое же дитя, как ты, да я. Не правда ли, Надя?» Много с тех пор в продолжение следующих семидесяти лет моей жизни видала я и умных, и добрых, и мудрых глаз, много видала и очей, полных горячей искренней привязанности; но никогда с тех пор не видала я таких детски яс­ных, старчески прекрасных глаз, как те, кото­рые в это утро так умильно смотрели на нас из высоких стеблей лесной травы. В них было целое откровение любви...

Улыбку же, покрывшую это морщинистое, изнуренное лицо, могу сравнить разве только с улыбкой спящего новорожденного, когда, по словам нянек, его еще тешат во сне недавние товарищи - Ангелы. С раннего утра следующего дня отец Сера­фим, согласно своему обещанию, оказался уже в монастыре. Нас, паломников, он встретил, как радуш­ный домохозяин встречает приглашенных им гостей, в открытых дверях внутренней своей кельи.

Пребывания в пустыне не видно было на нем и следа: желтовато-седые волосы были гладко причесаны; в глубоких морщинах не за­метно было крови от укушения лесных кома­ров; белоснежная полотняная рубаха заменяла заношенную сермягу; вся его особа была как бы выражением слов Спасителя: «Когда постишь­ся, помажь главу твою и умой лицо твое, что­бы явиться постящимся не перед людьми, но перед отцом твоим, Который втайне, и отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

Лицо отшельника было радостное, келья была заставлена мешками, набитыми сухарями из просфор. Свободным оставалось только ме­сто перед иконами для коленопреклонения и молитвы. Рядом со старым монахом стоял такой же мешок с сухарями, но открытый. отец Сера­фим раздавал из него по пригорошне каждому подходящему к нему паломнику, приговаривая: «Кушайте, кушайте, светики мои. Видите, ка­кое у нас тут обилие».

Покончив с этой раздачей и благословив последнего подходящего, старик отступил на полшага назад и, поклонившись глубоко на обе стороны, промолвил: - Простите мне, отцы и братья, в чем со­грешил против вас словом, делом или помыш­лением. (Отец Серафим шел в этот вечер на исповедь у общего для всех монастырского ду­ховника). Затем он выпрямился и, осенив всех при­сутствующих широким иерейским крестом, прибавил торжественно: - Господь да простит и помилует всех вас.

Так закончилось наше второе свидание с преподобным старцем. Исповедавшись, как я говорила, накануне, отец Серафим в этот день служил, как иерей, обедню в небольшой церкви. Размер ее позволял только немногим из паломников присутствовать при богослужении. Не попали на службу и мы. Вспомнив о нас, не попавших в храм, пре­подобный выслал послушника сказать, что он выйдет к нам с крестом после богослужения.

Все мы, богатые и бедные, ожидали его, тол­пясь около церковной паперти. Когда он пока­зался в церковных дверях, глаза всех были уст­ремлены на него. На этот раз был он в полном монашеском облачении и в служебной епитра­хили. Высокий лоб его и все черты его подвиж­ного лица сияли радостью человека, достойно вкусившего Тела и Крови Христовых; в глазах его, больших и голубых, горел блеск ума и мыс­ли.