Пленный рыцарь

Пленный рыцарь

Пленный рыцарь

Воспоминания о последних годах митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (Нечаева)

Но Господь сказал мне: довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в притеснениях за Христа, ибо когда я немощен, я силен.

(2 Кор. 12: 9 –10)

Людям, хорошо знавшим Владыку, писать о нем очень трудно. Женщинам особенно. Он терпеть не мог женских воспоминаний «о старцах», давая им лаконичную и убийственную характеристику: «дамские всплески». Его раздражало, что в них всегда на первом месте сам автор, бестактно вторгающийся в сферы, до которых не дорос. Конечно, он нашел бы ироническую характеристику и для наших записок, хотя в оправдание своего дерзновения скажем, как есть: ему нравилось, что и как мы пишем.

В наших воспоминаниях мы хотели показать живого человека, и праведность — живую, унаследованную от старших и подтвержденную личным опытом, а не вычитанную из книжек и разыгранную в жизни. К могиле Владыки на Даниловском кладбище уже протоптана «народная тропа», — это свидетельствует о том, что народ Божий почитает его и обращается к нему за молитвенной помощью. Но праведность эта не пришла сама собой ниоткуда, а была наградой за многолетнюю борьбу — и с тяжелейшими окружающими обстоятельствами, и с собственным непростым характером. Из своей борьбы он вышел победителем. Но есть и другая сторона. <4> Он искал пути и образа существования Церкви и церковного человека в новых исторических условиях, — думаем, что его опыт может пригодиться многим.

Поясним: мы — две давние подруги, филологи по специальности, прихожанки Владыки по храму Воскресения словущего на Успенском вражке, в Брюсовом переулке, и его сотрудницы «последнего призыва». Собственно, «призыва» никакого и не было, — мы сами к нему прилепились, потому что, едва вкусив от общения с ним, сразу почувствовали, что это — «старое вино», после которого никто уже не захочет пить нового. И стали предлагать ему свою помощь во всех доступных нам сферах — от переводов с древнегреческого и работы со славянскими рукописями до разбора корреспонденции и всевозможных «побегушечных» поручений — главным образом, затем, чтобы иметь возможность с ним пообщаться. Тогда, в середине 90–х, для него настали трудные времена, можно было заметить, что ему действительно порой некого было попросить о каких–то элементарных вещах, хотя он это всячески скрывал. Научные задания давал легко, но от предложений чисто технической помощи упорно отказывался: как мы потом поняли, ему было неловко, что он не может за это платить. Кроме того, он справедливо считал, что каждый должен заниматься своим делом, и мы со своей готовностью делать абсолютно все, к сожалению, не всегда оказывались достаточно тактичны.

Но со временем Владыка стал нам в какой–то степени доверять, и взял нас в свой небольшой штат, так что в течение последних лет пяти мы имели счастливую возможность не только общаться с ним относительно регулярно, но и разделять, в меру способности к восприятию, его радости и печали — «от высокоторжественных немот до полного попрания души». Это не преувеличение. Он, правда, много значил для нас, мы его очень любили. Но в итоге он помог нам гораздо больше, чем мы ему — во всех отношениях.

Наше сотрудничество продолжалась до последнего дня жизни Владыки. Когда его не стало, мы были так измучены переживаниями предшествующих месяцев, что не очень–то и хотели участвовать в разного рода мероприятиях, посвященных <5> его памяти. [1] Из тех, на которых все–таки присутствовали, не вынесли для себя ничего нового. Мы сами знали больше, чем кто–то мог нам рассказать. Из выступлений и мемориальных публикаций нередко создавалось впечатление, что последние девять лет жизни Владыка не только не издавал никаких книг, не поднимал монастырь, не преподавал, не занимался никакой церковно–общественной работой, но вообще пребывал в летаргии. Все его дела будто бы закончились с реорганизацией Издательского отдела. Кроме того, обидно было видеть, что в целом ряде статей уникальная, неповторимо–обаятельная личность Владыки укладывается в прокрустово ложе принятых «житийных» схем. Вскоре и это сошло на нет, а с течением времени стало создаваться впечатление, что имя Владыки вообще замалчивается. Все это вместе воскрешает в памяти горестное восклицание из «Энеиды» Вергилия:

…Fuimús Troés, fuit ´Ili(on) et íngens

Glória Téucrorúm!.. [2]

Но ведь были последние девять лет жизни Владыки, наполненные молитвой и трудами, протекшие незаметно для постороннего взгляда отчасти потому, что он сам в непритворном смирении избегал какой бы то ни было саморекламы, отчасти — увы! — по причине, которую тоже смиренно, но твердо указал апостол Павел во 2–м послании к Тимофею: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им!» Нам довелось издали наблюдать его расцвет в 80–е гг., и контраст между тем, что было, и что стало вокруг него, был разителен. Тем не менее были люди, которые не оставили его и в эти годы. К своим последним годам Владыка мог бы применить и другие слова <6> апостола Павла: «Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил. А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный». Именно этот период мы застали.

И начнем мы наши воспоминания строками его любимого поэта, дипломата и мыслителя Ф.И. Тютчева, из стихотворения, посвященного памяти другого замечательного русского поэта — В.А. Жуковского:

Я видел вечер твой. Он был прекрасен!

В последний раз прощаяся с тобой,

Я любовался им: и тих, и ясен,

И весь насквозь проникнут теплотой…

О, как они и грели, и сияли –

Твои, поэт, прощальные лучи…

А между тем заметно выступали

Уж звезды первые в его ночи.

В нем не было ни лжи, ни раздвоенья –

Он все в себе мирил и совмещал…

Мы видели только «вечер» Владыки и будем говорить о нем таком, каким знали его сами. Если чья–то картина отличается от нашей, — тот может написать по–своему.

1.

Стержнем всей его жизни всегда оставался храм, молитва, богослужение. Это действительно был архиерей милостью Божией. Архиерейские службы всегда торжественны, праздничны, красивы. Но часто эта красота создается внешними средствами: хорошим хором, большим количеством духовенства, слаженностью действий всех участников богослужения. Невольно думаешь: а что останется, если все это убрать? Владыка же мог служить вообще один — мы, постоянные прихожане, не раз бывали тому свидетелями: он мог служить в будни иерейским чином, без иподьяконов, без единого сослужащего <7> священника (служащий по расписанию в это время исповедовал), а то и без дьякона, с двумя певчими на клиросе, из которых один с голосом, а другой со слухом, — но даже в таких условиях его службы всегда были торжественны, праздничны, прекрасны. Чувствовалось, что молитва заполняет все пространство — каждому казалось, что молится он сам, а между тем общее состояние держала молитва Владыки. Его внешний облик одухотворялся настолько, что он становился словно бы частью храмовой эстетики — частью такой же гармоничной, как огоньки свечей, золото иконостаса, кадильный дым в солнечном луче, белые лилии перед иконой Божией Матери «Взыскание погибших», лики святых на иконах. Его красота, которую все и всегда отмечали, была внутреннего, духовного свойства. Она не увядала со временем, а переходила в новый возраст.

Вспоминается небольшой эпизод. В начале девяностых, когда в области церковных знаний народ в массе своей был просвещен еще меньше, чем сейчас, на немноголюдную службу в рабочий день недели в один из летних праздников явно случайно забрела обнимающаяся полуобнаженная парочка. Служил Владыка. Когда он повернулся к народу, благословляя трикирием и дикирием, девушка, не покидая объятий возлюбленного, громким шепотом восхищенно произнесла: «Ой, а батюшка–то настоящий!!!» Именно это ощущение чего–то настоящего, подлинного отличало служение Владыки и впечатляло людей даже совсем невоцерковленных.