Страница 7 из 12
Старик сел на снег и достал хлеб из кармана полушубка. Кусок переломил, перекрестил и дал мне. Хлеб был мерзлый и жесткий, но я его ел с радостью, так, как будто сам утомился от длинного пути.
- Какой мир да покой, и чего люди мятутся... Только бы имя Божье всегда на устах было, и познаем слова Христовы о благом и легком бремени, - говорил старик.
Скрипнула ветка, белка уронила снег, прокричал ворон.
- Вы долго тут пробудете? - спросил я.
- Не знаю, как батюшка отец Анатолий прикажет. - Издали послышалось пение. - Старушки из Воронежа, попутчицы, меня догнали, пойду к ним. Рад знакомству нашему. - И старик ушел, оставив меня одного среди солнца, снега и елей.
Еще звучали звуки молитв в пустом храме, я вышел последним. Уезжая, мне хотелось унести с собою радость Оптиной, и я с горечью думал о том, что через несколько часов расплескаю мир душевный среди крика вагонов и давки станции. На ступеньках церковных увидел странника. Он крестился на входной образ. Я простился с ним.
- Ну, еще, Бог даст, увидимся, - сказал он. - А что, хорошо здесь?
- Очень хорошо, я не знаю другого такого светлого места, - ответил я.
- Это не мудрено, вы еще молоды, а вот я вам доложу, что лучше Оптиной пустыни нет обители в мире. А все батюшка отец Анатолий, он, как лествица небесная, притягивает к Господу. А что, еще есть люди, которые монастырей боятся, как крот боится солнца. У кротов-то, говорят, глаза болят от света, вот они и прячутся в норе, а у этих от духовных лучей душа ежится. Я Толстого встретил в Шамордине и спросил его про батюшку, ну а он и говорит: "Хорош, только мне непонятен". А я вижу, что не непонятен, а неприятен ему батюшка. Оно и понятно - слишком светел, больно душе-то грешной. Но только что его бояться, только сперва грешникам с ним больно, а потом и они при его свете радуются. - Досадно прервался разговор приходом какого-то монаха, который увел странника.
Когда я был в Оптиной пустыни на зимнего Николу, в соборе была сильная давка. Когда радостный трезвон застывал в морозном блеске солнца и народ увлек меня в боковые двери на паперть, я увидел у могилы старца Амвросия странника, он что-то показывал мальчику лет восьми. Парадный синий кафтан, черная барашковая шапка делала ли странника торжественным и праздничным. Мне хотелось пробраться к нему, но увы! - толпа оттерла меня от него, и я потерял странника из вида. В этот мой приезд в Оптину пустынь я его больше не видел.
Осень метила деревья лиловым золотом, трава приняла цвет осенних зарниц, кричали чечетки, остро свистели синицы. У Святого колодца теплый запах земли с едва приметной тленью старого сруба. Я любил, лежа на траве, вдыхать его и думать о счастье, о жизни, о радости, следя за быстрым лётом изменчивых облаков по темно-синему небу. Звонили к покровской всенощной. Пунцовые лучи вместе с первым заморозком оседали на соснах. Розовели далеко у самого края обрыва купола козельских церквей, и отсвет их заревых пожаров ложился на дорогу. По дороге шли богомольцы. Они пели молитвы, и звуки святых песнопений переходили в гулкие вечерние звоны. Впереди шел странник. Я как бы впервые подробно разглядел его лицо. Он был строг и важен. Борода седая, длинная, густая покрывала грудь. Черные брови. Острые пытливые голубые глаза выражали глубокую веру. Такие глаза были у древних святых, что шли по дорогам Руси, неся новую истину неверным язычникам в раннем рассвете христианства на родине нашей.
Сутолока станции особенно противна после тишины лесной. Толпа, давка, красные плакаты. Еле выбрался из толчеи зала третьего класса. Ждал поезда, отчего-то давали билеты, хотя почти невозможно было сесть в вагоны, переполненные желто-серой ругающейся толпой. Люди лежали на земле, слонялись среди оранжевых далей осенних полей, толпились на всех ступеньках станционных строений. Какие-то самодовольные хвастливые пареньки бегали по платформе и кричали о близком перевороте: было начало октября 1917 года. А паровозы гудели, и звонили тревожно звонки у дырявой станционной двери. Где-то у пустого бака я встретил странника и почувствовал такую радость, точно в аду увидел райского гостя. Он также рад был встретить меня. Мы сели под разваленным забором Он благодушно стал успокаивать меня, уверять, что я попаду в поезд, на что я очень мало надеялся.
- Что за ужас, это просто ад, - сказал я, указывая на суетливо кричащую давку платформы.
- И правильно сказали. Сейчас праздник празднуют демоны, все думают, что счастья достигли, а обратите внимание, какие у всех глаза, - тоска в них, пустая тоска, а оттого, что без Бога только геенна быть может, только ад.
Вдруг все побежало, меня смяли, я тоже кого-то сбил с ног. Показался поезд. Через несколько минут борьбы, брошенный в окошко, я с радостью сидел (что было чудом) в коридоре на своих целых вещах, а рядом со мной сидел странник. Вагон шумел, пелись песни, спорили трескучие голоса, крикливо бранились солдаты. Странник спокойно повествовал мне о своих странствиях. Вместе с ним вдыхал я ароматы ночных лесных трав, слышал шорохи речных камышей, свист полевых птиц и топот лихих разбойных коней. Точно не бывало наших тревог, открылась широкая, как степь, жизнь без цепей уюта, без пошлости ненависти и лести. Странник говорил о своих встречах с иными подвижниками, взявшими на себя подвиг скитаний.
Как живая, вставала передо мной владимирская странница Татьянушка, которая подвизалась в мужском образе и называлась Тимошей. Ее сморщенное безусое лицо, ее длиннополый казакин часто можно было видеть в Волосове, в К-м монастыре и у матушки Филареты. Ее раз жестоко избили мужики за то, что много к ней девок бегало, и они заподозрили ее в блудном грехе. И суровый странник курский Федорыч, бывший полковник, который бросил семью и отправился в дорожные скитания после того, как присутствовал при смертной казни. Он всю жизнь свою проповедовал против убийств и укорял православных, призывая их к исправлению их жизни и указывая на близость грядущего суда Христова. Много его преследовали, много раз он был судим и томился в темницах, но крик его о покаянии умолкнул только тогда, когда дуб задавил его во время грозы в лесу.
И светлая странница Марьюшка, что всю жизнь свою деток брошенных ласкала да помогала несчастным, голодным. Она исходила почти весь свет, и ее знали и в Турции, и в далекой Сибири, и в лесах Карпат, и на горах Кавказа, где она умерла от черной оспы, которой заразилась, ухаживая за больными детьми осетин.
Знал странник Тита Босого, который появлялся то в Москве, то в Тобольске, то в Петербурге. Больше стоял же босым на одном месте, ел только просфоры и призывал всех уйти в леса, в вертепы, так как чуял, что скоро наступит бескрайнее горе и кровью православных запечатают святыни.
Он умер в глухом лесу у Тобольска, и медведь его тело стерег и охотникам указал. А когда погребли Тита, то заметили, что много зверей ходило на его могилу и кланялось ей, как будто вспоминая его любовь к ним. А Тит не только в жизни своей ни одного живого зверя не убил, но и не согрубил ничему живому.
Рассказывал мне странник и о встречах его с нечистью, с таинственными духами лесов и полей, духами тоски и томления твари. "Раз как-то, - говорил странник, - шел я под вечер глухим лесом. Душно от земли было, мох прел, цветы повяли. Вода стонала, человека просила: всегда перед утопленниками она свой голос подает. Вижу, на пеньке сидит серый, лохматый и таково жалостно глазищами поводит. А глаза человечьи и борода, как у меня, длинная да седая, и руки и ноги как у нас. Я сотворил крестное знамение, а он поднялся, кивнул к озеру и ушел в лес, да как зааукает, да как затарабанит, - прямо леший. Что же: через час, а то, может, и меньше, утоп пьяный мужик в этом озере.
А то как-то в Чернигов, к святителю Феодосию шел, замаялся от жары, в самое жнитво это было. Иду полем. Только к деревне подходить стал, как откуда ни возьмись вихрь, закружил пыльные столбы. А у меня нож был; я бросил в пыль с приговором: мимо беда, да не мне, сгинь, пропади, в сердце гвоздь вверни! Гляжу, а вместо пыли - полевица на меня смотрит, сама, как девица, простоволосая, лицо желтое, и кивает головой. Только сгинула она, поднял я нож, а на нем кровь.