Страница 6 из 12
Жизнь Дарьюшки в Петербурге была своеобразной. Она жила в башне в конце пустыря, отведенного для построения монастыря. Там не было ни проходу, ни проезду из-за оврагов, и только шла между оврагами тропочка для быков, которых гнали в город. "Далеко им было идти до быкова места. Иной, бедняга, так умается, захромает и заплачет Спасу милостивому: Господи, донеси ты быка до быкова места", - говорит Дарьюшка. Но жила не подолгу в своей башне. Большей частью она ходила утешать скорбящих, говорила им о всяких милостях Господних. Она имела особый дар утешения. Иному так расскажет о милосердии Господнем, что весь он оживет и обрадуется. Иногда ходила она в леса далекие, к пустынникам и слушала их поучения. Встречала Дарьюшка в этих своих путешествиях и разбойных людей, но не боялась их и всегда в приятельстве с ними расходилась. Дал Господь ей светлую кончину. Когда умирала она, была весна, черемуха цвела под окном ее кельи и она, глядя на пышные белые цветы, тихо уснула.
Только что окончился крестный ход вокруг Киево-Печерской Лавры 15 августа 1921 года. Толпа народа покрывала площадь у Великой церкви. Я пробирался через палисадник к правому большому входу в церковь, когда ко мне подошла знакомая дама и сказала:
- Представьте, как интересно. Сегодня в Лавру пришел странник Иван Петрович Лапин.
- А что это за странник? - спросил я.
- Помилуйте, вы не знаете Лапина? Это тот самый, что раньше торговал образками у Лавры и ушел в вечное странствие. Он более двадцати пяти лет проходил и сегодня объявился на лаврском торжестве.
Дама хотела еще передать мне какие-то черты из биографии странника, но толпа разъединила нас, и я был внесен в узкий проход из правого придела Лавры в главный храм. Шла литургия.
Чинно пел дивным лаврским распевом огромный хор монахов, слышались странные вечные слова величайшего священнодействия. В проходе сутолока и шум.
- Посторонись, псица, - шипела на какую-то старуху монахиня в черном апостольнике.
- А ты хоть и монашка, а тоже дура, - огрызнулась старуха, - я из Воронежа пришла, а ты откуда взялась?
Сбоку от меня препирались на украинском диалекте два каких-то невообразимо толкающих меня мужчины. Впереди меня стоял чрезвычайно благообразного вида старик в очках, в длинном зеленом казакине, с бородой аккуратно подстриженной. Он поминутно вздыхал и, обращаясь вдаль, говорил:
- Вот и перекреститься нельзя, сколько народу-то, ну, что ж, слава Богу.
К Херувимской толпа нас вынесла к самому амвону и сдавила к решетке. Я перелез через нее и, вздохнув полною грудью, вошел в боковую дверь в большую комнату бывшего придела. Там была суета и шепоты. Говорили о новости, сообщенной мне дамой, слышалось:
- Лапин пришел, слышали? Говорят, из Сибири появился. Вот благодать-то!
Суровый архимандрит Макарьевского монастыря Вениамин советовал разыскать Лапина и привести его в бывший придел. Все поддерживали его, но не предпринимали к этому никаких мер. Перед "Отче наш" мы услышали шум на солее. Я вышел узнать о причине шума. Толстый отец Филипп сурово кричал на старика в очках:
- Вон, убирайся, лезет, куда не следует! Убирайся, старый, а то взашей получишь!
- Простите, Христа ради, - мирно отозвался старик, - меня так сдавили, что я хотел сюда, к решетке.
- Ну, разговаривай, я те дам, - еще суровее обрезал рыжий служка. Старик замолк.
Лились колокольные песнопения далеко в ярком солнечном небе. Они, разбиваясь и звеня, наполняли жаркую духоту полдня. Толпа радостная, праздничная, крестясь и толкаясь, выходила из Великой церкви. У каштанов, у низеньких домиков, у колокольни образовались кружки, где что-то читалось, откуда доносилось пение псалмов и тихих грустных украинских дум. Нищие тянули свои песни, бесконечные, как звуки бандуры и лиры. Красноармейцы робко глядели на толпу, не смея смешаться с ее радостным гулом. У колокольни меня нагнал архиепископ Антоний со стариком, которого я видел в церкви.
- Позвольте вас познакомить: Иван Петрович Лапин.
Я взглянул на знаменитого странника. Добродушная улыбка, сквозь очки улыбчатые глаза, слегка седеющая бородка - все являло особую уютность и добродушие. Мы разговорились.
- Вы куда идете? - спросил я.
- Иду сейчас на Подол, а завтра чуть свет за Днепр, - сказал он, - не сидится на одном месте, тянет старого бродягу в поле да на приволье.
Он говорил слегка запинаясь, подбирая слова, округляя фразы.
- Экий нахал этот Филипп, - сказал я архиепископу Антонию, - вы бы его урезонили, нетерпим он был сегодня.
- Это вы, вероятно, об его со мною беседе изволите говорить? - перебил меня Лапин. - Только, знаете, верите или нет, а я ему благодарен. Наш подвиг для уничижения, для укоренил. Без укора какой же сегодня был бы праздник?
Он сказал эти слова просто, с улыбкой ясной, доверчивой, и я поверил ему. Да и трудно было не верить, когда пели печерские колокола, перекликаясь с лучами полдня, с гулом радости земной, - о вечности смирения, всепрощения и любви. Когда я только начал интересоваться странниками, мой друг Ал. Ник. Смирнов передал мне любопытный рассказ о страннике Василии Петровиче Роговиче, подвизавшемся в начале нашего века на юге и в центре России. Этот Рогович был сын какого-то не то учителя сельского, не то писаря одной из глухих деревень Полтавской губернии. Он ушел в странствие совсем юным и искал пропитание, прося милостыню, переходя из города в город, из селения в селение. У станции Ока, где неподалеку было имение моего друга, как-то он был арестован как беспаспортный, избит и только благодаря заступничеству соседнего помещика выпущен на волю. Через неделю после своего ареста Рогович явился к полицейскому, избившему его, и, кланяясь в ноги, благодарил его за то, что он его смирению выучил. "Как избивали меня, - говорил он, - последняя гордость к диаволу улетела".
Удивительна смерть этого странника. Он простуженный лежал у Бориса Константиновича Зайцева в его имении рядом со станцией Таруса Тульской губернии, с трудом ворочаясь на своем ветхом тюфяке (он не позволил, чтобы его положили на кровать). Рогович не позволял, чтобы ему подавал кто-либо стакан воды или кусок хлеба. "Я не смею принимать воду, недостоин", - говорил он.
Как-то ночью ему стало очень плохо, и когда Зайцев насильно ему влил несколько капель какого-то лекарства, Рогович заплакал и сказал: "Вот до чего дожил, все мое смирение от меня отошло, позволил себя лекарством лечить".
В минуту его кончины лик его просветлел. Уже не имея возможности говорить, он потянулся руками к образу Спасителя и, сотворив крестное знамение, тихо отошел в вечность. В это мгновение в церкви, соседней с домом, где умер Рогович, сами собою зазвонили колокола, а у образа Спасителя, стоящего у его изголовья, вспыхнула лампада.
СТРАННИКИ В ОПТИНОЙ ПУСТЫНИ
Я сидел в лесу возле Оптиной пустыни и читал листки, данные мне батюшкой отцом Анатолием, "Толкование или притча Иоанна Златоуста". Слова Златоуста радостно звучали в моей душе. Мне казалось, что эти слова обращены ко мне, что они зовут меня к подвигу, снимают с меня цепи болезни, воскрешают силы для творчества вечного бытия. Читая, услышал шаги и потом голос:
- Простите, вы в Оптиной в первый раз, верно?
Я оторвал взгляд от листка. Передо мной, запушенный снегом, в высокой серой шапке, потряхивая рукавицами, стоял старик с голубыми глазами. У глаз были лучи морщин, густые брови поднимались седыми дугами, тени от ресниц отражались на усах и седой волнистой бороде. Его пронизывали лучи солнца, и казалось, что сам он как бы слит в одну общую радость с последним морозным полднем, с первым весенним лучом светлого зеленого неба.
- Мне очень хорошо здесь, - ответил я, поднимаясь с пенька.
Старик перекрестился и сказал:
- Что же, благословил Господь, вы увидели Его святыню, ну а я, окаянный, поведаю вам, что даже и не достоин того, что созерцаю каждодневно. Вы вот встретили Господа в обители, а я Его благодать в каждом дереве вижу, в каждом ветре слышу. - Он торопился говорить, как будто хотелось ему высказать что-то самое великое, точно он пришел мне открыть близость грядущего Бога. - Я странник, вот скоро двадцать лет пробежит, как я ушел в странствие, и, слава Создателю, каждый год все радостней мир Божий вижу. Как только сгинет с плеч обуза, так и узнаем, что нет на свете краше Божьего мира. За лучи солнца да вот за малую птичку, что изволите видеть, все бросить можно.