Страница 9 из 63
31
на каждомъ шагу имѣютъ дѣло съ непостижимой реальностью, — и „раціональнаго“, въ строгомъ смыслѣ этого слова, у него почти нѣтъ и слѣда. Онъ даетъ намъ то, что пережилъ въ собственномъ мистическомъ опытѣ, не всегда продумывая до конца свои формулы: отсюда и противорѣчія Толстого, съ которыми намъ еще придется отчасти имѣть дѣло. Повторяю, что „раціонализмъ“ Толстого не идетъ дальше ссылокъ на здравый смыслъ тамъ, гдѣ это нужно ему. Оттого и его критика церковнаго христіанства часто картинна, энергична, но очень рѣдко глубока.
Подлинная сила Толстого въ его мистическихъ переживаніяхъ, — и если на это мало обращаютъ вниманія, то въ этомъ много виноватъ самъ Толстой. Его больше знаютъ въ отрицательныхъ, чѣмъ въ положительныхъ его выводахъ, и Толстой много далъ къ этому поводовъ. Онъ больше разрушалъ, чѣмъ созидалъ, хотя его подлинная душевная работа совсѣмъ не требовала того разрушенія, на которое Толстой потратилъ столько энергіи. Знаете ли вы такую картинку? Когда въ храмѣбываетъ тѣсно, иные люди, чтобы охранить себя отъ толчковъ и опасности задохнуться, начинаютъ сами работать локтями и толкать другихъ. Да простится мнѣ это грубое сравненіе, но оно невольно приходитъ мнѣ въ голову, когда я думаю о томъ противорѣчіи у Толстого, которое такъ больно всякому религіозному человѣку. Толстой нерѣдко съ подкупающей теплотой зоветъ насъ на высоты религіозныхъ переживаній, но сколько и злого, жестокаго, ненужнаго издѣвательства надъ церковнымъ христіанствомъ содержатъ его писанія! Толстому тѣсно въ Церкви, душно, — и вотъ онъ толкаетъ другихъ, чтобы самому выбраться на свѣжій воздухъ... Грустно, грустно думать объ этомъ. Признаюсь, сколько я ни думалъ, въ чемъ корни той ненависти и злобы, которая часто слышится въ его рѣчахъ противъ церковнаго христіанства, я никогда не могъ понять ихъ.
Я глубоко сознаю, что Толстому было душно въ Церкви, я понимаю, что онъ пытался индивидуально прочувствовать, индивидуально апперцепировать ученіе Христа; — я понялъ бы и критику, понялъ бы рѣзкость и остроту его гнѣва, но злобы и преднамѣреннаго, грубаго издѣвательства — напримѣръ надъ таинствами — не могу понять. Пусть мистика таинства казалась ему обманомъ. Но какъ онъ могъ забыть или пройти мимо тѣхъ, для кого эти таинства являются источникомъ глубочайшихъ переживаній? Какъ могла
32
подняться его рука, чтобы написать то, что жестокой, мучительной болью отозвалось во многихъ сердцахъ? И эту боль нанесла та рука, которую такъ хотѣлось любить!... Да проститъ ему Господь.
Тайна нашей религіозной жизни не въ однихъ мистическихъ переживаніяхъ, но еще и въ томъ довѣріи къ чужому религіозному опыту, въ той любви къ нему, которая связываетъ вѣрующихъ въ Церковь. Всякое религіозное сознаніе церковно по своей психологической природѣ (что видно и на примѣрѣ самого Толстого, создавшаго свое особое понятіе о Церкви), — и индивидуальный религіозный опытъ всегда долженъ быть восполняемъ Церковью. Каждый изъ насъ можетъ и долженъ свободно притти къ Богу, — своимъ путемъ, такъ какъ каждый изъ насъ есть новое событіе, новый фактъ въ религіозной сферѣ; каждый изъ насъ долженъ индивидуально апперцепировать всю полноту религіозной реальности, но эта индивидуальная апперцепція лишь тамъ находитъ свое истинное осуществленіе, гдѣ она восполняется церковнымърелигіознымъ опытомъ. И какъ странно, что Толстой, доводившій до крайности свое ученіе о подчиненіи личности общечеловѣческому дѣлу, ограничилъ его лишь этической областью, а въ сферѣ религіознаго познаванія не преодолѣлъ индивидуализма и остался его рабомъ!...
Я хочу проанализировать постановку и рѣшеніе проблемы безсмертія у Толстого. Кто знаетъ религіозную систему Толстого, тотъ знаетъ, какое мѣсто въ религіозныхъ его переживаніяхъ занимаетъ проблема смерти и безсмертія. Я хочу отдѣлить у Толстого глубокое отъ поверхностнаго и надѣюсь показать, что въ церковномъ ученіи Толстой нашелъ бы завершеніе тѣхъ выводовъ, которые онъ извлекъ изъ своего мистическаго опыта.
————
Чтобы подойти къ тому, какъ ставилъ и рѣшалъ Толстой проблему безсмертія, мы должны отмѣтить, что къ религіозному міропониманію онъ пришелъ тогда, когда понялъ, что жизнь можетъ имѣть смыслъ лишь въ томъ случаѣ, если этотъ смыслъ не отрицается и не погашается смертью. Ярко рисуетъ намъ Толстой в своей „Исповѣди“ то мучительное состояніе, когда онъ сбросилъ сладкій обманъ погруженности въ себя, когда смерть и безсиліе
33
человѣка раскрыли передъ его сознаніемъ бездну, поглощающую всякую жизнь. Реальность видимаго міра, реальность чувственныхъ и жизненныхъ радостей потускнѣли при свѣтѣ смерти; нравственная дѣятельность потеряла всякій смыслъ, когда стала проблематичной реальная устойчивость того, что создаетъ эта дѣятельность. Толстой мистически ощутилъ необходимость преодолѣть смерть, почувствовалъ, что дѣятельность человѣка, лишенная связи съ непреходящей реальностью, теряетъ свою цѣнность; лишь тѣ цѣли могутъ отнынѣ зажечь его волю, которыя въ своемъ осуществленіи становятся выше смерти, выше времени.
Перспективы неуничтожаемой, неподчиненной смерти и времени жизни — вотъ чего жаждала душа Толстого. Основной вопросъ, опредѣлившій все дальнѣйшее мистическое развитіе Толстого, былъ таковъ: есть ли въ человѣкѣ связь съ безконечнымъ? И пока Толстой не пережилъ религіознаго кризиса, пока онъ не почувствовалъ непререкаемую реальность Бога, этотъ вопросъ лишь раздражалъ его, лишь мутилъ его душу. Внѣ религіознаго міропониманія не могла быть ни поставлена, ни рѣшена загадка о смыслѣ жизни; вѣры въ Бога, вѣры въ то, что кромѣ чувственной и временной реальности, есть высшая, не подлежащая уничтоженію реальность, требовала его душа. И Толстой нашелъ вѣру, пережилъ глубокій религіозный опытъ, ощутилъ Бога, — и этотъ новый опытъ далъ ему возможность существовать. Новая жизнь, которая зародилась въ немъ отъ этой вѣры въ Бога, состояла въ томъ, чтобы найти связь съ Богомъ, которая сообщила бы его жизни непреходящій смыслъ. И хотя Толстой на этомъ пути пошелъ за Христомъ, но и ученіе Спасителя и Его личность онъ понялъ по своему, въ свѣтѣ тѣхъ религіозныхъ переживаній, которыя были ему доступны. Толстой не присоединился къ Церкви въ ея пониманіи жизни и ученія Спасителя, но, по своему понявъ Евангеліе, вступилъ даже въ горячую и ожесточенную борьбу съ „церковнымъ христіанствомъ“.
Проблема безсмертія въ общехристіанскомъ исповѣданіи всегда имѣла одно рѣшеніе. Согласно опредѣленнымъ словамъ Спасителя, соответственно Евангельскимъ фактамъ, вся Церковь христіанская вѣруетъ въ безсмертіе личности, въ грядущее возстановленіе цѣльнаго человѣка, въ воскресеніе плоти. Это дивное откровеніе, разрѣшающее всѣ мучительные, тревожные запросы нашего чувства
34
и ума, дѣлаетъ человѣка отвѣтственнымъ за его жизнь, придаетъ смыслъ бытію его какъ личности, зоветъ его къ церковному общенію въ любви и мирѣ. Въ немъ — наша главная надежда, въ немъ дѣйствительное спасеніе наше; оно неизсякаемый источникъ нравственныхъ и религіозныхъ переживаній...
Какъ же Толстой понимаетъ это ученіе Спасителя? Вотъ что мы читаемъ въ трактатѣ „Въ чемъ моя вѣра“: „никогда Христосъ не только ни однимъ словомъ не утверждалъ личное воскресеніе и безсмертіе личности за гробомъ, но и тому возстановленію мертвыхъ въ царствѣ Мессіи, которое основали фарисеи, придавалъ значеніе, исключающее представленіе о личномъ воскресеніи“. „Христосъ, читаемъ дальше, встрѣтившись съ вѣрованіемъ временнаго, мѣстнаго и плотскаго воскресенія, отрицаетъ его и на мѣсто его ставитъ Свое ученіе о возстановленіи вѣчной жизни въ Богѣ[6]“. Онъ говоритъ: „возстановленіе изъ мертвыхъ бываетъ не плотское и не личное... соединяясь съ Богомъ, достигшіе возстановленія изъ мертвыхъ, перестаютъ быть личностями“. И дальше: „Христосъ учитъ спасенію отъ жизни личной“. Совершенно отрицая воскресеніе плоти (см. особенно рѣзкія и грубыя слова объ этомъ въ „Крит. догм. богосл.“), Толстой слѣдующимъ образомъ разъясняетъ свое пониманіе ученія Христа.
Христосъ, по толкованію Толстого, противополагаетъ личной жизни не загробное существованіе, — а жизнь общую, связанную съ жизнію всего человѣчества, „жизнь сына человѣческаго“[7]. Кто исполняетъ заповѣди Христа, жизнь тогопереносится въ „сына человѣческаго“ и такимъ образомъ становится вѣчной, не подлежащей смерти. По ученію Христа, какъ его толкуетъ Толстой,
35
безсмертны не отдѣльныя личности, а человѣчество, сознавшее себя „сыномъ Божіимъ“, — оно восторжествуетъ надъ всѣми и будетъ возстановлено въ Богѣ.
Дальше Толстой замѣчаетъ: „вѣрованіе въ будущую личную жизнь есть очень низменное и грубое представленіе, свойственное всѣмъ дикимъ народомъ... и вошедшее со стороны въ церковное ученіе“. „Можетъ быть ученіе о вѣчной личной жизни и справедливѣе, замѣчаетъ, противорѣча себѣ, Толстой, но это представленіе, навѣки закрѣпляющее личность, не соотвѣтствуетъ ученію Христа, учившаго объ отреченіи отъ личной жизни и перенесеніи ея въ жизнь „сына человѣческаго“. Наконецъ вотъ строки, дающія ключъ ко всему этому толкованію: „въ томъ, что моя личная жизнь погибаетъ, а жизнь всего міра по волѣ Отца не погибаетъ и что одно только сліяніе съ ней даетъ мнѣ возможность спасенія, въ этомъ я уже не могу усомниться. Но это такъ мало въ сравненіи съ возвышенными религіозными вѣрованіями въ личную будущую жизнь! Хоть мало, но вѣрно“[8].