Страница 8 из 63
26
небывалой міровой славы, своей религіозной драмой онъ далъ людямъ нѣчто болѣе захватывающее и поучительное, чѣмъ всѣего великія художественныя произведенія и всѣ его богословскіе трактаты, далъ — свою жизнь.
Сергѣй Булгаковъ.
________
27
В. В. Зѣньковскаго — Проблема безсмертія у Л. Н. Толстого.
____
Прошелъ уже годъ со смерти Л. Н. Толстого, но не успѣли еще остыть тѣ чувства, которыя пробудила она въ русскомъ обществѣ, не затянулась та рана, которую она нанесла его духовному организму. Острое чувство печали, жуткая боль все еще не заглохли во многихъ сердцахъ, и настроеніе духовной сиротливости продолжаетъ окрашивать всѣ думы и воспоминанія о томъ, чей голосъ звучалъ еще такъ недавно. И невольно кажется, что у свѣжей могилы еще не мѣсто объективному анализу духовнаго наслѣдства, оставленнаго великимъ покойникомъ, невольно хочется лишь благодарныхъ воспоминаній, тихихъ молитвъ и сосредоточеннаго погруженія въ то доброе, что легло въ душу отъ его творчества. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, именно теперь, когда еще съ невольной скорбью предносится взору одинокая могила Толстого, чувствуешь острую нужду отдать себѣ отчетъ въ томъ, каково было истинное значеніе его. Хочется формулировать то, что сложнымъ чувствомъ подымается изъ глубины души, хочется — хоть для себя — отдать подлинный послѣдній долгъ отошедшему отъ насъ въ иной міръ: всей полнотой душевныхъ силъ коснуться его личности, благословить въ немъ доброе, выпрямить его неровности, помолиться о его грѣшномъ.
Велика и могуча была душа Толстого: несравненный художественный талантъ соединялся въ немъ съ сильнымъ, безстрашнымъ умомъ‚ съ рѣдкимъ даромъ мистической жизни, съ глубокой, безпощадной къ себѣ правдивостью и искренностью. По силѣ его дерзновеннаго протеста противъ современной культуры онъ по праву долженъ быть названъ геніемъ; по глубинѣ его внутреннихъ запросовъ, по мучительной жаждѣ правды онъ стоитъ рядомъ съ величайшими представителями человѣчества, — и въ то же время онъ подлинный сынъ своей эпохи, еще болѣе, чѣмъ Ницше, могучій
28
представитель современнаго индивидуализма. Духъ времени, противъ котораго онъ боролся съ такимъ яркимъ талантомъ, почилъ на немъ больше, чѣмъ онъ думалъ: его жизненный жребій состоялъ столько же въ разрушеніи, сколько и въ возсозданіи христіанства. Въ мучительной работѣ духа, въ тяжкомъ бореніи съ самимъ собой созрѣла и развилась въ немъ религіозная личность, и величайшая заслуга Толстого, его незабываемое значеніе въ современной культурѣ лежитъ именно въ его смѣлой, проникновенной, часто геніальной борьбѣ за религіозное міропониманіе, за религіозное отношеніе къ жизни. Религіозное творчество — вотъ то главное, въ чемъ расцвѣлъ геній Толстого; оно цѣннѣе, важнѣе, чѣмъ все остальное, что онъ далъ культурѣ. Въ религіозномъ творчествѣ Толстого — вся сила и вся слабость его, вся тайна его души, вся ея загадочная судьба. И тотъ, кто не знаетъ Толстого, какъ религіознаго мыслителя и человѣка, тотъ не знаетъ самаго глубокаго, самаго подлиннаго въ немъ, тотъ не знаетъ Толстого.
Оцѣнка и анализъ религіозной личности Толстого, конечно, очень трудны, такъ какъ и намъ самимъ не подъ силу религіозно понять и оцѣнить современную культуру. Упадокъ религіознаго самосознанія такъ великъ, что, внѣ Церкви, лишь такимъ героямъ духа, какъ Толстой, удается сбросить съ себя сладкій обманъ современнаго міроотношенія и собственными усиліями усвоить реальность и смыслъ религіознаго пути жизни. Но въ этой героической борьбѣ сколько добраго, цѣннаго теряютъ люди, сколько потерялъ Толстой! Въ томъ то и заключается религіозная трагедія нашего времени, что многія, многія души оставлены на произволъ, что они забыли, гдѣ свѣтъ, отвыкли отъ религіознаго міроотношенія, что тяжкими страданіями, страшными муками они должны заплатить за то, чтобы добраться до высотъ религіозныхъ переживаній, что, утомленные путемъ и долгой борьбой, они не доходятъ до конца. Подъ бременемъ духовной усталости, часто уносимые волной индивидуализма, религіозные искатели нашего времени — и среди нихъ прежде всего Толстой — частичку усвоенной ими правды выдаютъ за всю правду, успокаиваются, задерживаютъ другихъ, мѣшаютъ имъ...
Вотъ и говоришь о Толстомъ, какъ о живомъ человѣкѣ... Такъ оно и должно быть! Мы вѣдь имѣемъ право говорить о покойникахъ
29
только потому, что они живы, что своей мыслью о нихъ, своей работой надъ покинутымъ ими дѣломъ, мы помогаемъ имъ творить какое-то иное дѣло въ иной странѣ...
——
Самое характерное въ духовной личности Толстого то, что онъ былъ мистикомъ. Той непосредственной интуиціей, которая открываетъ намъ правду, недоступную обычному познанію, онъ угадывалъ, прозрѣвалъ и познавалъ то, мимо чего проходитъ современная культура. Въ самыхъ раннихъ произведеніяхъ своихъ Толстой идетъ своимъ путемъ, противополагая шаблоннымъ точкамъ зрѣнія на жизнь самостоятельно пережитую и прочувствованную имъ правду. Важнѣйшій моментъ въ этомъ мистическомъ развитіи Толстого былъ тотъ, когда онъ съ полной ясностью ощутилъ призрачность и безпочвенность безрелигіозной жизни. Это, какъ извѣстно, далось ему очень не рано, послѣ долгихъ и мучительныхъ исканій, но зато, переживъ фазу безрелигіозности, не умомъ, а всей полнотой мистическихъ силъ познавъ, что лишь въ религіозныхъ переживаніяхъ человѣкъ обрѣтаетъ твердую почву, Толстой уже навсегда остался религіознымъ человѣкомъ. И никто не заподозритъ правдивости и искренности его религіозныхъ переживаній: Толстой дѣйствительно имѣлъ религіозный опытъ, въ немъ дѣйствительно была религіозная жизнь, и недаромъ отъ огня, горѣвшаго въ его сердцѣ, зажглось не мало другихъ сердецъ.
Толстой былъ мистикъ. Но его мистическіе запросы, поскольку о нихъ можно судить по внѣшнимъ даннымъ, коренились не въ чувствѣ, а въ умѣ. Толстому нужно было прежде всего и больше всего понять дѣйствительность, осмыслить свою жизнь, — и въ этомъ исканіи смысла жизни пожалуй можно видѣть центральное, основное стремленіе его души. Бываютъ, конечно, иныя мистическія натуры, для которыхъ самое важное не понять и осмыслить жизнь, а найти разрѣшеніе тѣхъ глубокихъ замысловъ чувства, тѣхъ запросовъ его, которые имѣютъ свое начало въ „сердцѣ“, но не въ умѣ. У насъ нѣтъ основанія думать, что Толстой былъ вполнѣ чуждъ этимъ мистическимъ запросамъ чувства, но несомнѣнно, что не они опредѣлили его духовную жизнь. Вся его духовная личность сложилась въ работѣ надъ запросами ума, въ исканіи смысла жизни — и съ естественной неизбѣжностью это привело его
30
къ религіозному міропониманію. Такова логика мистическаго развитія тѣхъ, въ комъ доминируютъ запросы ума.
Уже въ этомъ вырисовывается для насъ отчасти индивидуальность Толстого. Мы увидимъ въ свое время, что нѣкоторые основные пункты его религіозной системы остались слабо развитыми въ силу указанной его мистической узости. Толстой, правда, нашелъ для себя разрѣшеніе своихъ мистическихъ запросовъ, но, будучи однобокой, чисто умовой натурой, онъ остался однобокимъ и въ своихъ формулахъ, — а при рѣзкости и даже деспотичности своего ума онъ доходилъ до такихъ крайностей, которыхъ не можетъ простить ему самая широкая терпимость, и которыхъ по истинѣ онъ долженъ былъ стыдиться. Но оставимъ это.
Толстой пришелъ къ религіи, руководимый тѣмъ естественнымъ Богосознаніемъ, которое зажигается въ каждой мистической натурѣ. Отсюда именно и объясняется любопытная черта въ религіозной жизни Толстого: ему совершенно чуждо понятіе Откровенія. Оно было психологически ему не нужно, такъ какъ съ упорствомъ индивидуалиста Толстой признавалъ правду лишь тамъ, гдѣ она выступала какъ самостоятельно пережитой опытъ. Довѣрія къ чужому религіозному опыту, — не говоря уже о той нѣжной любви, которой онъ достоинъ, — Толстой не зналъ и не хотѣлъ знать. Эмпиризмъ ап.Ѳомы воскресъ въ Толстомъ въ душной атмосферѣ индивидуалистической психологіи, — и наложилъ на него печать мрачной и узкой, порой даже вульгарной и грубой, нетерпимости къ чужому религіозному опыту.
Мистицизмъ, эмпиризмъ и индивидуализмъ — вотъ основныя черты религіозной личности Толстого. Онъ менѣе всего раціоналистъ, хотя онъ упорно претендуетъ на это и хотя его любятъ такъ характеризовать: на самомъ дѣлѣ, раціонализмъ, вырастающій на основѣ мистическихъ переживаній, никогда не чуждается Откровенія. И западное и восточное богословіе оставило намъ много религіозно-философскихъ построеній, опирающихся на Откровеніе, на исповѣданіе Церкви. У Толстого же мы найдемъ раціонализмъ лишь въ отрицательной части его религіозной системы, въ его критикѣ церковнаго христіанства. И кто захочетъ углубиться въ смыслъ и значеніе этой критики, тотъ увидитъ, что ссылки на разумъ, отрицаніе всего непостижимаго появляются лишь тамъ, гдѣ это нужно Толстому. Его же собственныя религіозныя концепціи