О религии Льва Толстого

Уже изъ этихъ немногихъ словъ ясно, что то, что мы узнали о безсмертіи, есть не ученіе Христа, а собственное ученіе Толстого — „хоть малое, но вѣрное“. Толстой, какъ видимъ, составилъ себѣ свое особое представленіе о сущности безсмертія и согласно своему общему стремленію передѣлывать ученіе Христа такъ, какъ это ему нужно, онъ допускаетъ произвольное толкованіе словъ Спасителя и вводитъ понятіе безсмертія сына человѣческаго, которое впрочемъ вводится имъ мимоходомъ, нигдѣ имъ не разработано — и въ дальнѣйшемъ развитіи религіозной системы Толстого не сыграло никакой роли (особенно см. его позднѣйшій трактатъ „Христіанское ученіе“). Понятіе это было введено Толстымъ лишь для того, чтобы спасти свое отрицаніе личнаго безсмертія и воскресенія плоти, чтобы отстоять свое толкованіе ученія Спасителя о вѣчной жизни, — и это и показываетъ намъ, что Толстой въ своей релид гіозной системѣ опирался исключительно на собственный религіозный опытъ, а изъ Евангелія бралъ то, что соотвѣтствовало этому опыту. Не безпристрастное изслѣдованіе и изученіе Евангелія

36

опредѣлило религіозную мысль Толстого, а та индивидуальная апперцепція Евангелія, которая сложилась у него подъ вліяніемъ лично пережитого опыта. Что это такъ, въ этомъ убѣждаетъ насъ все дальнѣйшее развитіе религіознаго творчества Толстого, которое есть несомнѣнно глубокая, самостоятельная попытка создать религіозную систему безъ Откровенія. Основной замыселъ Толстого совпадаетъ поэтому съ тѣми попытками построенія „естественной религіи“, которыя характеризуютъ внѣхристіанское религіозное сознаніе. Толстой какъ бы продолжаетъ работу, начавшуюся въ различныхъ религіозныхъ умахъ, и для него ученіе Христа есть одинъ изъ источниковъ религіозной правды, но вовсе не единственный.

Не будемъ смущаться рѣшительностью заявленій Толстого о томъ, что Христосъ „никогда“ не училъ о личномъ безсмертіи, оставимъ на время обычное пониманіе ученія Спасителя, но спросимъ себя, чему же учитъ, по Толстому, Христосъ? Разбираясь въ этомъ вопросѣ, мы отчетливо чувствуемъ, что ученіе Христа, въ истолкованіи Толстого, не можетъ быть понято безъ общей религіозной системы самого Толстого. То неопредѣленное ученіе о безсмертіи, съ которымъ мы только что познакомились, и которое Толстой приписываетъ Христу, станетъ намъ понятнымъ лишь при углубленіи въ религіозный опытъ Толстого. Поэтому мы и оставляемъ въ сторонѣ вопросъ о правильности толкованія Евангелія Толстымъ и обращаемся къ характеристикѣ его ученія о безсмертіи, къ его религіозному опыту. Не Толстой, какъ истолкователь христіанства, интересуетъ меня здѣсь, а Толстой, какъ религіозный мыслитель. Я хочу выяснить, почему Толстой пришелъ къ тому оригинальному толкованію ученія Спасителя, съ которымъ мы только что познакомились? Какіе мотивы легли въ основу его ученія о безсмертіи? И если намъ удастся показать, что и собственный религіозный опытъ Толстого не вмѣщался въ рамки его теоріи безсмертія, то эта внутренняя безпочвенность его ученія ясно обнаружитъ, насколько оно было далеко отъ глубокаго ученія Христа, насколько онъ былъ произволенъ въ своемъ толкованіи.

Въ человѣкѣ, какъ и во всемъ конкретномъ, таинственно, неизслѣдимо сплетается индивидуальное и общее, своеобразное и универсальное. И то и другое безпредѣльно въ своемъ содержаніи, и то и другое одинаково реально, неразрывно связано между собой.

37

Но общее, универсальное мы скорѣе замѣчаемъ, мы легче познаемъ, индивидуальное же не всѣми усваивается во всей своей полнотѣ. Можно быть мистически очень чуткимъ къ человѣческой душѣ, — и отзываться лишь на то, что есть въ мірѣ и въ человѣкѣ неиндивидуальнаго, общаго. Какъ разъ именно тѣ люди, въ которыхъ на первый планъ выдвигаются мистическіе запросы ума, останавливаются на томъ, что повторяется у всѣхъ, на той искрѣ Божіей, которая просвѣчиваетъ во всемъ живомъ. Пантеизмъ, чувство божественности, разлитой во вселенной, прозрѣніе Бога во всемъ, Имъ созданномъ, — вотъ вершина этой мистической апперцепціи дѣйствительности. Для людей этого склада индивидуальность есть лишь форма проявленія высшаго начала, лишь случайное условіе для существованія того общаго, что есть въ ней. Индивидуальное не воспринимается какъ неотъемлемая, неистребимая и вѣчная сторона жизни; лишь то, что познается повторяющимся во всемъ индивидуальномъ и потому какъ бы независимымъ отъ своей формы, предстаетъ имъ какъ истинная, вѣчная реальность. Яркій историческій примѣръ такого воспріятія дѣйствительности являетъ намъ Платонъ въ своемъ ученіи о томъ, что истинная реальность принадлежитъ не индивидуальному, а общему („идеямъ“).

Есть однако и другое отношеніе по дѣйствительности, которое признаетъ полную реальность индивидуальнаго и утверждаетъ его непреходящую цѣнность. Но въ живомъ переживаніи реальность и цѣнность индивидуальнаго доступна лишь тѣмъ, кто способенъ къ глубокому чувству, у кого душа полна мистическихъ запросовъ сердца. Кто подлинно любилъ что нибудь живое, тотъ знаетъ, что дорого ему именно индивидуальное, своеобразное, а совсѣмъ не тѣ „общія“ черты, которыя встрѣчаются у другихъ. Сознаніе цѣнности индивидуальнаго какъ такового есть первая ступень въ приближеніи нашемъ къ нему, есть первое проникновеніе въ его тайну, и хотя насъ радуетъ въ индивидуальномъ все „доброе“, „прекрасное“, „глубокое“, т.-е. черты, сближающія его съ другими индивидуальностями, но все же дорога намъ именно эта, несравнимая, незамѣнимая индивидуальность.

Индивидуальное въ людяхъ поэтому столь же реально, какъ и общее, но обѣ эти стороны конкретнаго бытія могутъ постигаться раздѣльно. Одни изъ насъ больше чувствуютъ непреходящее значеніе

38

универсальнаго, другіе (напр. всѣ эстетически воспринимающіе міръ), наоборотъ, въ индивидуальномъ чувствуютъ глубочайшую реальность.

Обращаясь къ Толстому, мы замѣчаемъ, что ему почти совершенно было чуждо сознаніе цѣнности индивидуальнаго. Мы говоримъ „почти“, такъ какъ нельзя сказать, что Толстой никогда не зналъ этого чувства. Оно однако сыграло очень небольшую роль въ работѣ его религіозной мысли и лишь внесло въ нее противорѣчія.

Будучи тонкимъ психологомъ, Толстой глубоко чувствовалъ универсальное въ человѣческой душѣ, но ея своеобразное, неповторимое мало останавливало его вниманіе. Въ результатѣ долгаго и глубокаго проникновенія въ душевную жизнь, онъ создалъ свою особую теорію души, которая какъ бы кристаллизуетъ въ формулахъ то, что выдвигалось его мистическими переживаніями.

Исходнымъ пунктомъ для Толстого было то, что онъ обобщилъ подъ названіемъ „истинной жизни въ человѣкѣ“. Понятіе это этическаго корня и восходитъ оно къ тому факту, что человѣкъ стремится съ одной стороны къ „личному“ благу, съ другой стороны къ „общему“ благу. Невозможность этически удержаться на жизни ради личнаго блага[9] показала Толстому, что путь служенія другимъ открываетъ болѣе реальныя перспективы нравственной дѣятельности. Отреченіе отъ личнаго блага дало Толстому возможность почувствовать цѣнность „чужого“, общаго блага, — и для него, въ предѣлахъ его собственнаго сознанія, раскрылась новая, глубокая жизнь. Эта новая жизнь какъ бы реализовала тяготѣніе къ безличному, которое издавна было свойственно Толстому (особенно характерна въ этомъ отношеніи фигура Каратаева въ „Войнѣ и Мирѣ“); для Толстого открылись новыя переживанія, открылась реальность и цѣнность неличнаго, универсальнаго, стало возможно погруженіе въ жизнь человѣка: Толстому сталъ доступенъ новый и своеобразный міръ, не имѣвшій связи съ чувственной

39

реальностью, міръ добра. Въ этомъ мірѣ не царствуетъ время, — и какъ мы можемъ раскаиваться въ поступкѣ, который давнымъ давно забытъ всѣми, и слѣды котораго давно исчезли, такъ вообще новая духовная жизнь носитъ не относительный, а безусловный характеръ, не подчинена времени и не считается съ нимъ. Отрываясь отъ погруженія въ свою личность, мы такимъ образомъ открываемъ въ себѣ возможность новой жизни — служенія добру, и поскольку это служеніе опредѣляется не чувствами, а разумомъ, поскольку мы опредѣляемся въ своей нравственной деятельности не тѣмъ, что намъ дорого и пріятно, а чистой идеей добра, мы сознаемъ себя неподчиненными времени. Добро никогда не перестаетъ быть добромъ, оно не можетъ быть добромъ сегодня, а зломъ завтра — и въ этомъ смыслѣ оно стоитъ внѣ времени. Вотъ почему и та нравственная жизнь, въ которой мы подымаемся надъ нашей личностью, связана съ особымъ переживаніемъ внѣвременности. И не только содержаніе добра имѣетъ свою цѣнность независимо отъ времени, но и наша деятельность, посвященная осуществленію этого добра, пріобрѣтаетъ цѣнность, не подчиненную времени. Такимъ образомъ, среди потока переживаній наша нравственная жизнь, поскольку она опредѣляется чистой идеей добра, возвышается особымъ, присущимъ ей характеромъ внѣвременной цѣнности и этимъ отдѣляется отъ нихъ.