Страница 11 из 63
Новая жизнь, развивающаяся съ пробужденіемъ разумнаго сознанія, указаннымъ переживаніемъ безусловности, внѣвременности рѣзко отдѣляется отъ всего потока душевныхъ переживаний, — настолько рѣзко, что Толстой дажеотказывается выводить одну изъ другой. Когда человѣкъ пробудится для разумной жизни, въ немъ какъ бы рождается новое существо съ своими особыми законами. Законы этой новой жизни, возникающей въ предѣлахъ личности, состоятъ въ томъ, что новая жизнь не имѣетъ никакого отношенія ко времени и ко всему тому, что связано съ временемъ, что она опредѣляется не тѣмъ, что несетъ радость одному или другому человѣку, а тѣмъ, что включаетъ въ себя все человѣчество. И если обычная душевная жизнь есть, такъ сказать, функція личности, такъ какъ главное ея содержаніе опредѣляется личными замыслами и потребностями, то новая жизнь уже не имѣетъ въ себѣ чертъ личности, такъ какъ ея содержаніе составляетъ общее благо, общее добро. Субъектомъ этихъ новыхъ переживаній уже
40
не является прежняя личность; новое „я“, внѣвременное, не личное, должно быть опредѣлено въ иныхъ терминахъ.
Здѣсь, въ этомъ ученіи, и заложенъ ключъ къ огромной части религіознаго творчества Толстого. Мистически переживъ внѣвременный характеръ разумно-нравственной жизни, Толстой выдѣлилъ эту жизнь изъ общаго потока личнаго бытія, придалъ ей характеръ самостоятельности и непроизводности и въ ней усмотрѣлъ „истинную“, реальнѣйшую жизнь. Внѣвременный характеръ этой жизни совершенно отдѣляетъ ее отъ того, что зовемъ мы душой; новая духовная жизнь по самому существу, по основному своему признаку, не подлежитъ времени, т. е. вѣчна. Проблема, поставленная Толстымъ, въ сущности, рѣшена. Человѣкъ обрѣтаетъ въ самомъ себѣ безконечное, вѣчное, внѣвременное бытіе, обрѣтаетъ реальную опору, реальный путь существованія. Ни вихрь времени, ни власть смерти не касаются этой жизни; поднявшись до нея, отказавшись отъ такъ называемаго личнаго блага, мы обрѣтаемъ новую радость; вся тревожная борьба за счастье свое или близкихъ не имѣетъ мѣста на этихъ высотахъ. Разумная жизнь, опредѣляемая чистой идеей добра, пріобщаетъ насъ къ вѣчности и даетъ намъ глубокое, неотнимаемое блаженство.
Все это было для Толстого не идеей, а фактомъ, глубоко пережитымъ имъ. Его жизненный кризисъ состоялъ въ томъ, что ему раскрылся этотъ фактъ, — и все для него теперь освѣтилось иначе. Возможность новой, истинной, вѣчной жизни, дѣйственное пріобщеніе къ Богу, которое непосредственно связано съ ней — вотъ основа, на которой строилъ Толстой всю религіозную систему, исходя изъ которой онъ толковалъ христіанство.
Извлечемъ же выводы, которые слѣдовали непосредственно изъ той формулы, въ которую Толстой облекъ свое мистическое переживаніе внѣвременныхъ моментовъ душевной жизни.
Какъ рисуется намъ человѣкъ въ свѣтѣ новаго факта?
„Человѣкъ находитъ въ себѣ, говоритъ Толстой[10], три различныхъ отношенія къ міру: одно отношеніе своего разумнаго сознанія, другое отношеніе своего животнаго и третье отношеніе вещества,
41
входящаго въ тѣло его животнаго[11]. Эти три отношенія, и особенно первое и второе, не находятся въ генетической и существенной связи: въ то время какъ отношеніе животнаго, составляющее такъ называемую душевную жизнь, подчинено времени и пространству, отношеніе разумнаго сознанія не подчинено имъ. Единственная связь его съ временемъ и пространствомъ состоитъ въ томъ, что оно въ нихъ обнаруживается, такъ какъ душа есть орудіе, которымъ пользуется разумное сознаніе. Поэтому высшая жизнь, открывающаяся въ человѣкѣ, сама по себѣ не имѣетъ ни начала, ни конца, хотя и начало и конецъ имѣютъ и должны имѣть тѣ условія, въ которыхъ она открывается. Нельзя поэтому сказать, что высшая жизнь рождается изъ низшаго, личнаго сознанія отношеніе высшаго и низшаго сознанія, разумнаго и животнаго естъ отношеніе художника къ матеріалу работы, работника къ орудію.
Здѣсь на землѣ внѣвременное, непространственное разумное сознаніе связано съ животной личностью, связано съ тѣломъ. Но есть ли въ этой связи что-нибудь метафизически неразрывное? Нѣтъ, отвѣчаетъ Толстой. Смерть тѣла неизбѣжна, неизбѣжна гибель животной личности, содержаніе которой исключительно определяется ея связью съ тѣломъ; разумное же сознаніе, по самой природѣ своего бытія, не можетъ быть ограничено ни временемъ, ни пространствомъ. Такимъ образомъ нѣтъ принципіальной, метафизически стойкой связи между тѣми формами бытія, которыя мы находимъ въ человѣкѣ. Скорѣе непонятно, какъ разумное сознаніе соединено съ животной личностью, чѣмъ возможно утверждать ихъ принципіальную, неразрывную связь. Вотъ почему Толстой отвергаетъ воскресеніе плоти.
Чистѣйшій спиритуализмъ въ характеристикѣ высшаго бытія, открывающагося въ человѣкѣ, не былъ для Толстого выводомъ, идеей, онъ былъ для него формулой, вытекающей изъ его непосредственнаго, мистическаго опыта. Прочтите внимательно трактатъ „О жизни“, и вы убѣдитесь, что, отрывая разумное сознаніе отъ душевной жизни, отъ тѣла, Толстой говорилъ лишь то, что находилъ в живомъ переживаніи. Былъ ли Толстой правъ въ самомъ переживаніи
42
своемъ, не былъ ли онъ въ немъ узокъ, объ этомъ мы поговоримъ впослѣдствіи.
Обратимся снова къ разумному сознанію, постараемся психологически его характеризовать. Напомнимъ, что его основное содержаніе выполняется универсально этической дѣятельностью, опредѣляется чистой идеей добра. Есть ли это разумное сознаніе рядъ несвязанныхъ между собой универсально-этическихъ переживаній, или же они связаны съ какимъ-нибудь центромъ? Иначе говоря, присущъ ли этому высшему сознанію, этой истинной и вѣчной жизни, порой въ насъ зажигающейся, характеръ самостоятельнаго бытія, или она мыслима лишь въ связи съ душевной жизнью? Лична, или безлична она, одна и та же во всѣхъ людяхъ, или въ каждомъ своя? Есть ли эта „высшая жизнь“ самое подлинное въ нашей индивидуальности, самое индивидуальное въ ней, ея ядро и центръ, или она есть частица Божества, его ипостась, его частичная реализація, его проявленіе въ насъ?
Эти вопросы существенны и неустранимы для того, кто хочетъ мыслить ясно и послѣдовательно; не могъ ихъ избѣжать и Толстой. Но въ его личныхъ мистическихъ переживаніяхъ, блѣдныхъ именно съ этой стороны, онъ находилъ мало матеріала, къ тому же и противорѣчиваго. Высшее разумное сознаніе переживалось Толстымъ лишь въ его этической сторонѣ, т.-е. какъ разумно этическая дѣятельность и непосредственное, хотя и не опредѣляемое разумомъ, но все же безличное чувство любви.Содержаніе высшей жизни открывалось Толстому лишь въ универсальной, безличной окраскѣ, — невольно это переносилось и на самую основу высшей жизни. Но были у Толстого и иныя переживанія. Съ той же непобѣдимой силой, съ какой онъ чувствовалъ универсальное въ человѣкѣ, въ себѣ, онъ чувствовалъ порой и метафизическую стойкость индивидуальности. Но эти переживанія принадлежатъ уже къ позднѣйшему періоду религіозной жизни, когда Толстой опредѣлился въ своемъ отношеніи къ христіанству, — и оттого они не оказали вліянія на его философію религіи. Явившись слишкомъ поздно, они такъ и остались одиночными и безплодными. Пантеизмъ и универсализмъ въ Толстомъ былъ первоначальной и прочно залегшей концепціей, — и въ ней растворялась индивидуальность, въ ней исчезало все личное, особенное, и если загадка индивидуальности оставалась для него всегда загадкой, часто очень мучительной,
43
то это было неизбѣжнымъ слѣдствіемъ узости тѣхъ формулъ, къ какимъ пришелъ раньше Толстой. — Переходя къ болѣе подробному анализу затронутыхъ вопросовъ, остановимся сначала на элементахъ пантеизма у Толстого.
Выдѣленіе разумнаго сознанія изъ общаго потока душевной жизни, сгущеніе его въ особую „высшую жизнь“ основывалось, какъ мы видѣли, на чувствѣ внѣвременности нѣкоторыхъ переживаній; все же, что подчинено времени и ограничено имъ, тѣмъ самымъ не входитъ въ составъ высшей жизни, открывающейся въ человѣкѣ. Уже отсюда видно, что высшая жизнь какъ бы непроизводна, такъ какъ ея основной признакъ не есть ни развитіе, ни видоизмѣненіе того, чѣмъ характеризуется душевное бытіе личности. Эта невыводимость „высшей жизни“ изъ душевной жизни личности не устраняется, а подкрѣпляется, по Толстому, существованіемъ какъ разъ именно обратной зависимости. Тѣлесная и душевная жизнь отдѣльнаго человѣка только вѣдь потому и переживаются нами какъ наша единая и цѣльная жизнь, что они одушевлены разумнымъ „я“, придающимъ имъ характеръ цѣлостности и стойкости. На эту тему о непроизводности и изначальности разумнаго „я“, о его значеніи для самосознанія написаны Толстымъ блестящія и превосходныя страницы (см. трактатъ „О жизни“, особенно стр. 125—131). Начало индивидуальности реализуется впервые лишь благодаря разумному „я“, которое возвышается надъ потокомъ бытія, — и безъ него индивидуальность была бы пустымъ, безсодержательнымъ понятіемъ.