Страница 3 из 5
Другое дело, realpolitik на церковной почве, где, кажется, нет непреодолимых препятствий и сильных противников. Реформы в РПЦ — почти идеальный подряд для молодого амбициозного деятеля без комплексов романтизма или правдоискательства, без своих сильных личных привязанностей к чему бы то ни было. Авантюрная жилка, которая обозначилась на этапе научной деятельности и переводов, по всей видимости, ещё даст знать о себе в новом качестве. Практически ничем не лимитированные аппаратные возможности горячат молодую кровь. Жесткость руки председателя ОВЦС уже явлена в работе Межсоборного присутствия, и остаётся гадать, как далеко простираются его концептуальные реформаторские замыслы. На каждом этапе анонсируется продвижение только к ближайшему пункту дорожной карты, за которым впоследствии обнаруживаются следующий и следующий. Подход, абсолютно разумный с точки зрения организации и управления, и, реформируй мы подобным образом какую-нибудь одномерную структуру — профсоюз железнодорожников или общество защиты природы — результат был бы прекрасным. В остальных случаях в силу вступает более сложная диалектика и требуются другие подходы. Если прагматика отторгается и вызывает непримиримый конфликт и деградацию в таких областях, как образование и армия, то внутри Церкви тем более.
Исторически, трезвомыслие и практицизм, которые теперь демонстрируются митр. Иларионом (Алфеевым), всегда были проблемными и возвещали пришествие бед. В 1917-м «Россия слиняла в три дня» во многом по причине «реализма» и предпочтения realpolitik обязательствам и принципам. Ибо «самым адекватным» было, разумеется, сбросить присягу и клятвы и искать для себя подходящего места в новой жизни. Все «объективные данные» говорили о закономерности свержения царя и неизбежности революции. Несколько позже реалисты в массовом порядке потянулись к обновленческому «красному» ВЦУ — «неадекватность» «старорежимного» Патриарха Тихона для каждого такого реалиста была налицо. В 1941–42-м все трезвомыслящие, в свою очередь, не сомневались в неизбежности нашего поражения от немцев. Появлению ген. Власова и других коллаборационистов мы обязаны, прежде всего, этому «объективному анализу», а не расхождениям их с большевиками в принципиальных идейных вопросах. Поэтому, когда вл.
Иларион, как в последних своих выступлениях (здесь и здесь) в очередной раз начинает искать оправданий тезису, что нельзя верить в невозможное, а только в допустимое в данных исторических обстоятельствах (в плане экспансии глобализма и западных ценностей), не будем забывать, что «объективно», прагматически, Россия и Русская Церковь должны были уже много раз кончиться, но всякий раз выживали вопреки «реализму» и благодаря тем, кто верил в невозможное и жил невозможным.
Можно наблюдать, как прагматизм, ситуативное мышление играют с митр. Илларионом дурную шутку и позиция его, обусловленная внешними факторами, постоянно дрейфует, смещается. Здесь он солидаризируется с традиционализмом и считает абсолютно оправданной реакцию самозащиты от наступления западной идеологии: «люди видят в тотальном диктате западной идеологии угрозу своей идентичности. Ярко выраженный антирелигиозный окрас современного либерального гуманизма вызывает неприятие и отторжение тех, кто воспринимает норму веры как норму жизни, то есть тех, чье поведение религиозно мотивировано и чья духовная жизнь зиждется на религиозном опыте». А три года спустя тот же самый автор призывает уже все возможные меры воздействия на головы несчастных, не принимающих идеи «общеевропейского дома» и мультикультурализма: «популярность такого рода "ревнительства" в нашей Церкви будет уменьшаться, так как Россия постепенно занимает свое место в мировом сообществе, к нам приезжают миллионы иностранных гостей, имеется колоссальное (притом постоянно растущее) число смешанных браков с инославными, миллионы наших православных соотечественников живут за границей. Это способствует близкому знакомству наших верующих с неправославными христианами и учит их искать пути взаимодействия» (http://religion.ng.ru/printed/245109).
Отстаивание идеологии нового дивного мира становится напористым — ведь от этого в немалой степени зависит перспектива внутреннего сражения с традиционалистами в РПЦ! В конце концов, получается, что ОВЦС заинтересован и желает верить в «открытое общество» и мультикультурализм больше самой фрау Меркель, которая недавно публично возвестила конец мультикультурализма в Европе.
Противоречивое мышление в т.ч. на деятельностном уровне. Я набросал для себя несколько самых проблемных пунктов, где митр. Иларион декларирует наполеоновские планы и выдаёт желаемое за действительное:
• Деление мировых христианских течений на «консервативные» и «либеральные»;
• Представление об общности консервативных христианских ценностей;
• Практическая применимость теории «большей близости» к Православию одних деноминаций и «меньшей близости» других;
• Идея «единого общественного действия» христиан разного исповедания, достигаемого вне связи с покаянием, исправлением и единством в вопросах веры;
• Идея «единого общественного действия» христиан разного исповедания как способ остановки секуляризма;
• Идея «нового старого» — например, либерализации условий жизни католического духовенства под воздействием современного общества (отмена целибата) - истолковываемая в качестве шага по возвращению к Древней Церкви и сближению с Православием.
Вся эта вольная теоретизация не имеет отношения к жизни! Тягаться с «голубым» лобби или возродить европейскую семью — задачи несколько не того уровня. Предположим, внутри Русской Православной Церкви позиции митр. Илариона (Алфеева) непререкаемы. Но ведь есть и остальной мир, на который аббревиатура О-В-Ц-С не производит магического действия. Разве только митр. Иларион надеется и дальше пленять всех, продолжать возвышение, на сей раз до общеевропейской и планетарной влиятельности...
Теория общности консервативных христианских ценностей — любимое детище митр. Илариона на посту руководителя Отдела внешних церковных связей Русской Православной Церкви. Тематика межхристианских связей переводится им в плоскость политической прагматики, путём назначения единого общего антагониста — либерального христианства, допускающего в своей среде такие явления, как признание гомосексуальных союзов или женского священства. Что и понятно, на первый взгляд. Так формируется внешне изящный дискурс, свободный от противоречий предшествующего межконфессионального диалога: богословских, церковно-исторических, культурных, — бывших непреодолимыми. Однако посмотрим, вокруг какого понимания ценностей в действительности возможно единство?
Обстановка внутри христианских сообществ неоднородна, единство ценностей умозрительно. Некоторые церкви успели заявить свою реформистскую линию, другие близки к этому, третьи же, как конформисты, допускают у себя широкий спектр либеральных новшеств, не декларируя этого. Если бы, в самом деле, перед нами стояла цель организовать «консервативный фронт», для этого пришлось бы перекроить всю карту конфессий, и сближаться с одними группами или деятелями в составе институции и отдаляться от других. Понятно, что этого не будет, и политика ОВЦС не будет иметь успеха, невзирая на привлекательность идеи совместного общественного действия.
Далее, используемая митр. Иларионом схема концентрических кругов, где «самыми близкими» к нам объявляются католики, за которыми следуют далее англикане, лютеране и так далее, также не выдерживает критики. Противоположный аргумент прост: католицизм и протестантизм наделены ещё большим количеством общих черт. Если нам нравится считать католиков «самыми близкими», то католики, в свою очередь, могут рассудить по-другому. «Мы всегда живем Традицией, — говорит П.Тиллих, — и также протестантизм живет субстанцией католической традиции». Поэтому, если на Западе начнут рисовать схемы, то в первую очередь согласятся с близостью друг друга.
Есть и другая проблема — методологическая. Как это одно заблуждение оказывается для нас более приемлемым, чем второе? Не то ли это самое, что менее смертельная смерть и более смертельная смерть? Довольно часто бывает, что люди, делающие один грех, осуждают грех какого-нибудь другого рода. Не по этому ли поводу предупреждает апостол Иаков: «кто согрешит в одном, тот во всём повинен» (2, 10)?