Няня из Москвы

LVIII

Позвонили нам из больницы: можете приехать. Приехали мы. Его уж в светлую комнату положили, в сад окошки, воздух такой приятный, и цветы, и акварим с рыбками, совсем на больницу непохоже. Уж он в подушках сидит, лимон желтый. Виноградцу привезли, полезно ему. Сестрица нам говорила все война ему виделась, голову ему жгло, все кричал: "сорвите эту коробку!" про голову. Обрадовался нам, зубы още-рились, будто из гроба только. Ягодку взял пососал. А руки косточки как играют, видно. Заплакала я от жалости. Не до разговору ему, язык еще не наладился, с губами не совладает. Сказал мне:

"Знаете, няня вы меня из огня вывели за руку меня взяли, и воздух я услыхал, кончился мой огонь черный".

Ишь, черный огонь виделся ему! Велели нам уходить. Катичка все за руку его держала. Сказала "поправляйтесь, а завтра я на работу уезжаю". А это он во сне меня видал, из огня я его подняла, молилась за него. Она еще у него была, без меня. Приехала, говорит: "на квартиру его перевезут, ты с ним побудь". Ее воля, а я рада родному человеку пособить. Только непривычна я при мужчине-то, засомневалась, угожу ли. Стали мы с ней прощаться, все ей и отчитала:

"Долго, говорю, у вас мытарничанье это будет? Чуть до смерти не довела он мне сказал кончить лучше".

Она на меня что ты мелешь? А я, сердца не удержу, все ей и выложила:

"Заноза в тебе засела! В Москве сама ему отказала, а если чего было, его воля. А он тебя любит".

"Не ври! она мне. Не отказывала я какая была, такая и осталась, романов не было и хочу верности!"

"Сама, говорю, не знаешь, чего хочешь, сумасброд ты. Письмо смертное тебе давал, не пожелала читать, от гордости. Все он мне печалился зачем письмо не распечатал! Весь свет за занозу свою отдашь, а не покоришься. Все вы гордые, самодоволы, образованные И папочка с мамочкой всю жизнь себя и других терзали все мы да мы, все переделаем по нас! Вот и переделали, мызгаемся от гордости навертели. И ты, от гордости, человека не проникаешь. Уж у меня с тобой сил не хватает, уеду я от тебя! заплакала я, барыня, уж у меня жилочки здоровой не осталось. Все вы ненастоящие, говорю, под людей только притворяются, на себя радуются только. Самодоволка ты, уеду от тебя, не могу!.."

Сердце тут у меня схватило. За доктором она, а я и себя не помню, по полу ерзаю. Доктор-мальчишка прибежал, дал каплев, а мне хуже от каилев. Повезла она меня в клиники, к ихнему первому професору, а там за неделю прописаться надо. Дала секлетарше сто рублей, нас и допустили. Четверо меня глядели, хорошего не сказали. Строгие капли велел, лежать в постели. Сиделку мне взяла. Абраше велела в телефоны ей звонить, а сама улетела.

В голову тогда мне: уехать надо! дума такая одолела. Подумала соскучится, приедет ко мне скорей, а то будут канитель нлесть, да и Шалаш пристает, в кабалу ее заберет. И страшно стало: ну, помру я тут, в страшной земле! Спать не сплю надо ехать, лучше будет. А сиделка, сидит зевает, а деньги ей плати, и разговору от нее нет. Абраша прибежит хоть в дурачки с ним сыграем, поговорим. Полегчало маленько с каплев, я и велела сиделке уходить: плати ей два-дцать пять рублей на день, да еще харчи наши. А она не желает уходить, присосалась: не вы меня нанимали! Абраша мне рассказал ее разговор. Он тогда за нее взялся, уломал, слава Богу, дали ей сто рублей только отступись. И стал меня утешать.

"И чего вам одной расходоваться тут, мамаша дорогая все он меня так: мамаша дорогая мать-то у него померла, к нам перебирайтесь, у нас и воздух легкой, и в садике посидите, и папаша с вами поговорить может а тут с барышни дерьмя-дерут, а мы бы и щи варили вам"

А тут Васеньку на квартиру перевезли. Абраша сундуки наши куда-то свез, а меня к Васеньке перевез. Да недолго я пожила при нем.

LIX

Приехала я, в креслах уж он сидит. "Вот, говорю, доктор наказывал за вами походить Катичка так сказать учила, все-таки свой человек, повеселей вам будет". Обрадовался: "спасибо доктору очень рад, милая няня, погостите у меня". Хорошую комнату мне дали, теплую, и постель раскладную, из шкапа могла делаться. Главный анженер зашел, на меня поантересовался, за руку поздоровался. Недельку пожила в синаторию Васеньку послали, на поправку. Много-то мы с ним не говорили, он больше свое думал. Рассказала ему про Гарта, как нас возил. Он и сказал:

"Катерине Костинтиновне не скучно теперь, много возле нее народу".

"Да крутится народ, говорю, а какая была, такая и осталась, как хрусталек чистый ягодка свеженькая, без поминки".

Поулыбался даже, пощурился.

"Люблю, говорит, вас слушать, няня говорите, говорите"

Говорю "надо бы уж как-нибудь разобраться вам, порешить, а то что хорошего, чисто вы журавь с цаплей". А он мне как надысь, сказал:

"Нет, заноза засела, все она будет мучиться. Не захотела тогда прочитать, а теперь поздно".

С языка у меня и сорвалось: "она и у той католичкизмеи была, ничего только не добилась". Он словно и не поверил: "не может этого быть, гордая она таки, и пошла к такой!" Да, говорю, больная была, в жару. Так он расстроился, и я-то расстроилась обеспокоила его. Ну, увезли его в синаторию. Абраша к себе перевез меня, и осталась я сиротой. Дали мне комнатку-уголок, и старик мне пондравился, заветный такой, борода по грудь, Соломон Григорьич. Такой развлекательный, все разговаривали мы с ним. Кой-чего я ему сказала, доверилась. Все разобрал, по ниточке у-мный старик: "По всему вижу лучше вам уехать в Париж отсюда, Дарья Степановна". Подумала и про вас совета попрошу вы эти дела лучше кого другого знаете, про романы. Старик только беспокойный, к старшему сыну рвался, Абрашу все корил: "закону не соблюдаете, глядеть на вас глаза слепнут". А он старинного завету, правильный. По-новому у них все, старик и скучал. Четверо детей, их к машинке сажали, бумагу совать; пакеты они клеили. И невестка подпихивала, и старик помогал, и меня для скуки обучили. И порошок потный сыпали мы в коробки, а Абраша все по делам, тыщи делов у него. Да какую-то бумагу стал покупать биржи, что ли. Старик все ему: "пролетишь, Абрашка, с этими биржами!" А Абрашка все Катичку просил: "дознайте у мистера Шалаша, какую вам биржу купить, а про меня не поминайте". Шалаш ей и говорил, доставить удовольствие.

Он и стал в деньги играть, шевровые полсапожки мне подарил! "Вы для меня золотое дно, мамаша дорогая!" так все. Ничего, спокойно жила. Машинка только стучала, да клей они разводили, вонючий очень. В садике сидела, снежок потаял. А старик начнет поминать жаловаться: "нет лучше нашей Тулы, я там на офицерей шил, спокойно жил". А как Пресню из пушек били, и в Туле у них шум был, он и напугался, к сыну в Америку уехал. А там женина родня в Палестины свои сына-то сманила, он и звал старика к себе, а Абрашка еще на ноги не встал, старик при нем и жил. А старший правильно закон соблюдал, старик и рвался к нему. Весной собирался ехать. И у него карточка висела, любил глядеть: Тула наша, и солдаты с барабанами стоят. Все говорил: "на Московской улице магазин у меня был, вывеска золотая, портной Соломон а что я тут? селедкин хвост я тут". И мне все, бывало, говорил:

"Вы по колоколу звону, Дарья Степановна, скучаете, я знаю. Вы к порядку привыкли, вам тут не годится, тут жизнь другого покрою, беспардонная".

И в собор меня провожал. Доведет, а сам в свою пойдет, а то так погуляет, подождет. Вот, думаю, и попутчик мне, в Париж ехать, на что лучше. Спать вовсе перестала, надумываю всего: ну, помру, меня и сожгут! А там покойников все жгут, земля дорогая, за место цельный капитал отдать надо, да на сро-ок, ведь а не будешь платить и выкинут. Это не как у нас, на вечное владение, а будто за квартиру платишь. Думаю сожгут, и крестика надо мной не будет, чисто собака я. А и зароют забудет Катичка заплатить, косточки мои и выкинут, а то на завод отправят, пуговки точить Абраша меня пугал все. И апетиту нет. А они хорошо кушали. Старик и щи уважал, и поклеванный доставал, анисовый и селедку копченую, и ки-льки И хлеб они подавали вкусный, шафрановый, а в душу не идет. Стали сумлеваться: брезгую, может, ими. Все говорили: "не брезговайте нами, у нас чище кого другого".