Няня из Москвы

"Ах, няня-няня лучше бы мне не видать Катерину Костинтиновну, спокойней. Все будто кончилось, а вот" губы закусил, гру-устный стал.

Ушел, с неделю не приходил. Она его в телефоны возвони ла:

"Вы что, обиделись перепутала я? Меня на части рвут, ничего не могу поделать. Приходите проститься, скоро я улетаю".

Ну, пришел. Ничего, ласковая была.

"Хочу с Салашом вас познакомить, слыхали о нем?"

"Как не слыхать, хам известный", Васенька-то ей.

Она их и свела у себя, в гостях. А после и говорит:

"Пондравились вы Шалашу. Хотите, на первый завод вас определит?"

"Не хочу, говорит, я уж определил себя".

"А-а, гордый вы!" посмеялась, любила его дражнить.

А то вызвала как-то, "приходите, что-то мне нездоровится". Пришел, хороших конфет принес, любимых ее, трюхельков а она на бал сбирается, модистка ее убирает. Сел, коробку на столик положил. Выбегла она, плечики голые, вся такая юрливая, платье серебряное, камушки горят, ну, как мушка какая золотая, так и обомлел. А она ему, удивилась будто: "а ведь я спутала, на бал мне надо! или вы спутали?" "Я, говорит, никогда не путаю", обиделся. Ну, ласковая стала "простите, переоденьтесь-поезжайте, будете моим кавалером на балу!" Помялся он, "извольте, говорит, ежели вам приятно" Велела ему прямо на бал ехать, а за ней кто-то обещал заехать. Он прямо отшатнулся даже. А тут арап огромадную коробку, чисто корыто, конфет принес, и ландышки, в серебряном кувшине. А это от Шалаша, он каждый день присылал гостинцы. Растерялся Васенька и коробочку свою взял, пошел. А идол ему навстречу, в прихожей они столкнулись, друг дружке помычали. Провожаю Васеньку, а он мне коробочку дает: "вам, няня". Сказала я после Катичке, на другой день, она словно расстроилась, закусила губку. В телефоны ему: "чего на бал не приехали? а я вас ждала, обещали! придите, мне надо вам сказать что-то". Пришел. Только вошел она ему криком, прямо!

"Вы что, на это корыто обиделись?! на Шалашову коробищу, трюхельки мне принесли складкоежке отдали?! и губка у ней дрожит. Говорите!.."

Ну, покаялся он, сказал смутило что-то. Она на него кричать!

"Корыто вас смутить может?! Вот как! Дай, нянь, трюхельки, а тебе Шалашовы!"

Он и слова не мог сказать. Да много она так с ним, крутила: то притянет, то швырнет. А то велела ему в теятры придти, а сама на еропланах улетела, дилехтор ее повез поглядеть чего-то. Через три-дни вернулась. А он ее в теятрах не нашел, к нам пришел. Говорю улетела, велел дилехтор. А он все голову потирал. Сказал так: "надо все это кончить!" Сказала я ему "и она сама не своя, расстроена" а он мне прямо, начистоту:

"Засела в нее заноза, ничего не поможет. Прощайте, милая няня, мне здесь не надо бывать я ей все напишу".

Я его уговаривать, нет, ушел. Вернулась она, я ей и сказала. Она в телефоны: "ошибка вышла, придите!" Ну, пришел бле-дный, глаза нехорошие такие Она ему "вы сами напутали!" Он голову потер, смотрит, и голос у него не свой: "я, говорит, не пойму что напутали?" Она его растерехой назвала, вывернулась: "на той неделе, говорит, велела притить в теятры, а вы вон как!"

"Чего вы такой рассеянный, а? влюблены в кого?"

Он даже и не поглядел на нее, отворотился: "не влюблен", говорит.

"Очень рада, говорит, можете уходить, у меня голова с еропланов кружится, хочу прилечь".

Ну, ушел. А утром письмо прислал. Прочитала она расстроилась. Села сама писать, все рвала. В спальную заперлась, так и не написала. Три-дни не звонилась в телефоны. Я ей и сказала все, как он говорил, про занозу. Она мне "не лезь не в свое дело!" Обидно мне стало, накричала я на нее:

"Как так, не мои дела? Всю жизнь с тобой мыкаюсь, по свету меня таскаешь, а не мои дела!.."

Не железная я, всамделе, всякое терпенье лопнет. Не поверите, барыня, я и про Рождество забыла. Ихнее Рождество, наше Рождество голова вся запуталась. И в церкве не была, чисто я бусурманка. Пять день прошло, писала все рвала. А тут дилехтор приехал. Велела сказать больна. Сидит кутается в мех, один нос видать. В телефоны звонят! Вскочила а это дилехтор: завтра на службу лететь, в мигалки. Она ему больна я. А у них строгий штраф, чуть что. Шалаш прикатил, стал гавкать, она на него как крикнет, он головой боднул уехал. На другой день они двое прикатили, не приняла. Отсрочку ей дали, из уважения. А то бумагу грозилась разорвать, это уж потом узналось, Абраша мне рассказал. Он тут тоже сколько мотался с нами. А ей уж еще четы-ре дилехтора бумагу подписывать давали!

Уехали они, она сразу за телефоны. Как вскрикнет!.. чисто ее укусило что. На кресла упала побелела. Я Катичка, Катичка она не дышит! И дома никого. Выбегла я на лестницу, а человек бежит сверху, перо на ухе, конторщик. Кричу ему, а он не слушает. Я его за руку, и потащила к нам, а он вырываться стал, напугался. Все-таки я его втащила, показала на Катичку. Побежал доктора позвать. А там их, на каждой лестнице, как собак. До доктора еще она обошлась. Тут и началось страшное. А вот

LVII

А это Васенька заболел, ей в телефоны сказали. За руку меня схватила, дрожит, зубами стучит "няничка, едем опасно болен проклятая я!"

Покатили мы за город. Подъехали к заводу, а нас не пропускают. Она кричать! Велели пропустить. А его уж в больницу свезли, дилехтора. Мы в больницу, в другом конце, сады где его в мозговую больницу положили, за голову-то он все хватался. Да, на фабрике еще нам сказали: "он для нас нужный слуга, мы его на хорошее лечение послали". Ну, в конторе нам отыскали его: в саду, флигелек, дача будто, в елках, место самое тихое, белая вся больница. Вышла смотрительша, записала нашу фамилию, "я, говорит, вас хорошо знаю только навряд вас доктор допустит, опасно болен". Пришел доктор, тоже все чего-то жует как вскинется на нас, стро-гой очень: "никак, без памяти лежит анженер, я за него отвечу канпании! у него воспаление мозгов, сотрясение от войны, не могу допустить!" Закричала на него Катичка "взглянуть хоть дайте!" в расстройстве таком, понашему ему крикнула, а он не понимает, выпучился на нас. Ну, сказали мы ему по-ихнему, дозволил. Повели нас. Чистота, сестрицы-синаторки, бе-ленькие, хорошенькие все, туфли велели мягкие, не шуметь. Привели в палату, а там темно, в теми его держали! чутошный огонечек синий, будто там упокойник лежит. А близко не допустили, а то испугать можно. Лечение такое, американское, мозги вот когда горят. И ти-ишь под простынькой он, как упокойник, и на голове лед в пузыре, и сестрица неотлучно, за руку держит. Коленка у него стойком, только и видели.

Третий день без памяти. Спросила Катичка доктора, а он рукой так, ничего не могу сказать. Катичка так и закаменела. Обещали нам позвонить, что как. Тогда и в собор ездили молебен Скорбящей Радости служили. Артист тот и прицепился, говорила-то я вам. Два дни все не звонили нам, а мы знали, что хорошего нет, Абраша нам все справлялся. Приехали из собора, а нас он и дожидается, руки потирает: "радость вам, доктор знакомый мне в больнице, сам мне сказал анженер ваш в сображение пришел, через два дни можно повидать!" Владычица-то услыхала, просияло нам солнышко. И артист тут-как-тут: "это я вам счастье принес, позолотите ручку!" Дала ему Катичка на радостях бумажку. А он хи-и-трый, и говорит, грустно так: "что деньги, милиены через руки проходили, а один пепел остался! мне теперь деньги что мертвому греку пиявки ставить". А только давай. И к Шалашу прицепился, все у Катички дознавал про Васеньку. Думается мне так, уж не нанял ли его идол следить за нами. Да что, барыня, благородный! Был благородный, а теперь чучел огородный, совести-то нет.

Ну, доктору позвонили, а Абраша напутал, раньше недели нельзя, говорит, тревожить. А ей лететь срок подходит, дилехтор требует. Шалаш прикатил, серебряный самовар привез, по квартире ходит, хозяин будто. Гляжу Катичку по плечику так это мне не пондравилось. А Катичка все про Васеньку в телефоны. И идол, гляжу, тоже в телефоны, хозяин чисто. Стал кричать, а потом ощерился, и говорит Катичке, она мне после сказала: "я сейчас для вас милиен сделал!" сам будто делает! А она ему так: "что мало? сто бы милиенов!" Сказала по делу нужно, и шмыг. Он выпучился на меня не ждал, как она обошлась-то с ним, я ему и сказала: "и нечего, батюшка, вам тут, лучше бы домой шли". Съесть меня хотел, прямо. Он ей вот какие брилиянты прислал, при карточке солидный господин привозил, с ихним городовым, а то все там жулики стерегут, как бы кого ограбить. Она и не приняла. Господин так рот и разинул. Шалаш приехал "почему отказали? жемчуг мой приняли в Париже?" "А каприз у меня такой, тут не Париж!" вон как. Даже поклонился ей, шелковый совсем стал. Артист тот все ей говорил "вы из него золотые веревки вить можете!" известно, в карман заглядывал, шантрапа.