Страница 39 из 42
LX
Приехала Катичка отдохнуть, увидала меня "что с тобой, няничка, похудела как?!" Да что со мной жизнь такая, веселая. Опять мы в дом переехали, на высоту. И все не сплю, все думки мои надо мне в Париж ехать. Не вытерпела, сказала: "сердись не сердись, а отправь ты меня в Париж, не хочу в земле в этой страшной помирать, сожгут тут меня". Она даже испугалась:
"Да ты что, с ума ты сошла? Лучше я тебя в сумашедчий дом отвезу".
"Чего меня отвозить, говорю, тут и так сумашедчий дом".
Стала кричать на меня: "что ты своеволка какая стала, скандалыцица? чем ты, чумовая, недовольна?" "Спокою у меня нету, говорю, весь свет наскрозь прошли, а все мало довольно с меня, и чугун когданибудь лопается".
"Нет, ты больна, чушь городишь, в Париж тебе захотелось! ишь, какая парижская по трясучке своей соскучилась, по Марфе Петровне? косточки не с кем перемывать? Нет, ты больная".
"Надо же когда-нибудь и заболеть, говорю, не железная я, жилки во мне здоровой не осталось. Отпусти меня в Париж, и знакомые у меня там, будто свое уж место, и в церкву дорогу знаю" много я ей сказала.
Нет и нет мне покою, думы одолели: ну-ка, наш дом завалится! И сердце заливает, не продохну, капли все пила. Катичка ночью, бывало, встанет, считать их надо, строгие очень капли. И с тела спала, юбка не держится, она и затревожилась: "ты страшно, нянь, похудела уж не сурьезное ли что? глазками заморгала-заморгала, поедем, одевайся". К лервому доктору повезла, от всех болезней. Он меня всеми машинками смотрел пытал, и пальцы свои топырил, в глаза мне тыкал, все спрашиг вал сколько пальцев? Будто я ему дурочка, двух его пальцев не усчитаю. И хребет становой давил, и под коленки стучал, и молоточком по косточкам пробирал, а Катичка меня выспрашивала, чего я чую докладывалась ему. Две еще докторицы его со мной старались, раздеться велели, повели на ступеньку встать и каку-то доску приставили к животу, и выпить приказали, такую вот банку, сметана, будто такое лечение, американское. Изжога, говорю, бывает, они и стали меня томить, в огромадные очки на меня глядели, на доску на ту, а через нее будто все видать. И темно, и гудит чего-то ну, иликтричество, уж известно. Больше часу меня томили. Главный руки помыл и все Катичке и доложил про меня: и сердце, говорит, хорошее, нельзя лучше, и мозги ничего, хорошие, и все суставы мои хорошие, а самое главное хорошее, нутро мое как у. молодой, все равно, даже и невидано никогда, истинный Бог а ни одной-то жилки здоровой нет!
Ей, говорит, долгой спокой требуется, а то обязательно с ума сойдет. Так и сказал подписал. Она ему и скажи: да вот, заладила в Париж ехать нет ли чего в голове у ней. Стро-го так поглядел, помычал
"Отправьте ее в нашу синаторию, на цельный год, она спокою хочет!"
Сказала мне Катичка "вот, требуют в синаторию отправить к нцм, на цельный год", я и заплакала. Ну, он как узнал, не хочу-то я хошь на месяц ее отдайте, мы ее всю рассмотрим, развлекем. Повезла она меня домой, я плачу-разливаюсь: вот, заслужила в сумашедчий дом хотят засадить. Ну, она меня успокоила, не отдаст, мол. А тут Соломон Григорьич проведать меня зашел. Узнал про синаторию, и говорит:
"Они вам на синаторию насчита-ют! Лечили так вот банкира одного, он и лопнул. Дарья Степановна мне известна пустите ее в Париж, а то ее тоска убьет тут".
Умней не скажешь. А Катичка свое: "с ума надо сойти, ехать ей она и на улицу-то боится выйти!" Артист пришел, про пиявку-то все тоже заступился, напугал. "Она, говорит, на моих глазах, как спичка стала. Тут все старушки, как мухи, помирают, воздух вредный!" Ну, поняли мы насмех он, балахвост, невзлюбил меня. Досматривала за ним, никогда одного в покоях не оставляла, без Катички как зайдет, он и фыркал. Ну, правда, барыня, что артист да нонче он артист, а завтра в остроге от него отмахиваются. Вон бес-то тоже такой артист, а сразу жуликом стал, дачи чужие грабил а этому колечко беспризорное приглядеть и не воздохнет. Да ведь совести-то у них нет, барыня под человека притворяются. Стала она тревожиться: "что ты в голову забрала еще погибнешь, заблудишься!" Повезла в синаторию меня. Да нет Васеньку проведать: будто соскучилась я об Васеньке. Поправился он, узнать нельзя. На горе место, снег на санках они катаются, от болезни. Хорошо говорили, ни спору, ни И говорит ему:
"Новости у нас, няничка наша с ума сходит, в Париж собирается".
Он даже не поверил, призадумался "что ж, говорит, значит, по ней так лучше". И он будто за меня вступился.
LXI
Уж она меня уговаривала, а я свое: "я, говорю, всегда покорная была, а тут ты меня послушай: каяться век будешь, ну-ка я тут помру! а там я с людями посоветуюсь". "О чем тебе советоваться, какие у тебя дела такие?" "У меня душевные дела, и поговею там а ты по мне соскучишься, скорей из этого ада вырвешься". Билась-билась со мной "Ну, что мне с тобой, с чумовой, делать! в больницу тебя отправить, а мне жалко тебя" заплакала. И я заплакала. "Катюньчик, говорю, сделай ты хошь разок по мне, сама скоро ко мне приедешь, сердце мое говорит" Прижалась ко мне, как рыбка затрепыхалась, деткой вот как была. "До зимы я пробуду тут, бумага меня связала" "А ты, говорю, возьми и выпиши меня, как соскучишься!" весело ей сказала, сердце так заиграло, с чего не знаю. Так она заглянула мне в глаза "Ня-ничка!.. как же я тебя измучила! будто тут только увидала, прости меня за все, ня-ничка прости!.." И заплакала-захлюпала, как маленькая когда была. Не могу, барыня, говорить. Вспомню, как на меня глядела не могу.
Отпустила она меня. Всего-то мне накупила и белья, и платье новое, синелевое, и часики мне на руку, непривышно так, а время все при мне будет, от скуки погляжу, ну, всего-всего, будто она меня замуж отдает. И сласти всякие, винны-ягоды я уважаю и монпасе любимой, банбарисовой, кисленькой. А она новые мне зубы поставила глядите, барыня, какие у меня зубыто, бе-лые, хорошие все теперь есть могу, орешков мне в дорогу. Абраша бумаги мне выправил, и ви-зу, и сундучок отправил, садись только, поезжай. Да, забыла сказать Анна Ивановна, милосердая сестрица, святая душа, письмо Катичке прислала, разыскала. Уезжать мне, а утром письмо нам подали, из Филь вот-вот, из Фильляндии, убежала от большевиков. По газетам узнала про Катичку и написала на Америку. Такая нам радость хороший это мне знак был. Помнит меня: жива ли няничка наша милая, спросила. А я жива.
И Соломон Григорьич со мной поехал. Старики ихние пришли проводить, и Абраша и со мной хорошо простился, даже и не думала, какой душевный. "Скушно будет без вас, мамаша дорогая, привыкли к вам такой уж не будет больше у нас, в Америке", вон как, будто родные мы. Да ведь с одной стороны-то А супруга его меня поцеловала, связочку на дорожку сунула, шафрановые булочки. На корабль все взошли, прощались. А мы с Катичкой только друг дружке в глаза глядели, говорить не могли. Загуде-ел свисток велели им уходить, платочком все Катичка махала, и все махали и не видать уж стало, дым только. А скоро я и тошниться стала, Соломон Григорьич заботился, все меня развлекал даже нас за супругов принимали.
Вот вам все и сказала, барыня. Напишете, может, ей поласковей как, присоветуете чего не мне вам говорить, сами лучше другого кого сумеете. Два денька у вас нагостила, уж так довольна. И барину от меня низкий поклон скажите, дай ему Бог здоровья, в делах успеха. Покорно благодарю, уж беспременно вас навещу, хорошего чего узнаю.
* * *
Здравствуйте, барыня-голубушка опять к вам в гости, Господь привел. В ваших краях была, у генеральши Ширинкиной, слыхали, может. Вот-вот, хорошая такая дача только она комнатку сымает, у знакомых. Просвирку поручили мне передать, другой месяц она лежит. А я слободная теперь, все делишки поделала, по знакомым вот и хожу, дома не усижу. Ну, что вы шутите помолодела! Помолодеть не помолодела, а как-то я растряслась, в Америку бы сейчас поехала ездить уж обучилась, народу не боюсь. Есть, голубушка-барыня, как не быть новостям у меня новостей со всех волостей, полон короб, в себе не удержу. Да уж такие, давно таких не было, на-люди просятся. А вот, уж по череду все, а вы и рассудите а я-то уж не знаю, как и думать. Да, похоже, хорошо все.