Страница 87 из 349
нечем; и вдруг краем глаза я увидел этот карандаш, и мне что-то сказало: ты
никогда больше за всю жизнь не сможешь сказать, что это твой карандаш, ты
отрекся от всего, чем ты имеешь право обладать. И (вам это, может быть,
покажется совершенным бредом, но всякий соблазн, всякое такое притяжение есть
своего рода бред) я два или три часа боролся, чтобы сказать: да, этот карандаш не
мой— и слава Богу! В течение нескольких часов я сидел перед этим
огрызком карандаша с таким чувством, что я не знаю, что бы дал, чтобы
иметь право сказать: это мой карандаш. Причем практически это был мой карандаш,
я им пользовался, я его грыз. И он не был мой, так что тогда я почувствовал,
что не иметь— это одно, а быть свободным от предмета— совершенно
другое дело.
Еще одно наблюдение тех лет: что хвалят необязательно за дело и ругают тоже
необязательно по существу. В начале войны я был в военном госпитале, и меня
исключили из офицерского собрания. За что? За то, что мне досталась больничная
палата, в которой печка не действовала, и санитары отказались ее чистить; я
сбросил форму, вычистил печку и принес уголь. Мне за это товарищи устроили
скандал, что я «унижаю офицерское достоинство». Это пример ничем не
величественный, нелепый, и, конечно, я был прав, потому что гораздо важнее,
чтобы печка грела больничную палату, чем все эти погонные вопросы. А в других
случаях хвалили, может быть, а я знал, что хвалят совершенно напрасно.
Помню— коль уж до исповеди дошло,— когда я еще был маленьким
мальчуганом, меня пригласили в один дом, и нас несколько человек играли в мячик
в столовой, и этим мячиком мы разбили какую-то вазу. После чего мы притихли, и
нас, я помню, мамаша моего товарища хвалила за то, что мы были такие тихие, и
что мы так прекрасно себя вели, и что я был таким примерным гостем. Я потом
драл домой с таким чувством— как бы успеть сойти с лестницы раньше, чем
она вазу обнаружит. Так что вот вам второй пример: хвалили, и тихий я был,
предельно тихий, только, к сожалению, до этого успел вазу разбить.
На войне же была все-таки какая-то доля опасности, и поэтому сознание, что
ты действительно в руках Божиих, доходит иногда до очень большой меры. Попутно
делаешь всякого рода открытия: о том, что ты не такой замечательный, что есть
вещи гораздо важнее тебя; о том, что есть разные пласты в событиях. Есть,
скажем, пласт, на котором ты живешь, и тебе страшно или какие-то еще чувства
одолевают тебя, а есть помимо этого еще какие-то два пласта: выше, над
тобой— воля Божия, Его видение истории, и ниже— как течет жизнь, не
замечая событий, связанных с твоим существованием. Помню, как-то я лежал на
животе под обстрелом, в траве, и сначала жался крепко к земле, потому что
как-то неуютно было, а потом надоело жаться, и я стал смотреть: трава была
зеленая, небо голубое, и два муравья ползли и тащили соломинку, и так было
ясно, что вот я лежу и боюсь обстрела, а жизнь течет, трава зеленеет, муравьи
ползают, судьба целого мира длится, продолжается, как будто человек тут ни при
чем; и на самом деле он ни при чем, кроме того, что портит все.
Ну, и потом очень простые вещи, которые вдруг делаются очень важными.
Знаете, когда дело доходит до жизни и смерти, некоторые вопросы совершенно
снимаются и под знаком жизни и смерти проявляется новая иерархия ценностей:
ничтожные вещи приобретают какую-то значительность, потому что они человечны,
а некоторые большие вещи делаются безразличными, потому что они не человечны.
Скажем, я занимался хирургией, и, я помню, мне ясно было, что сделать сложную
операцию— вопрос технический, а заняться больным— вопрос
человеческий, и что этот момент самый важный и самый значительный,
потому что сделать хорошую техническую работу может всякий хороший техник, но
вот человеческий момент зависит от человека, а не от техники. Госпиталь был на
850мест, так что было довольно много тяжелораненых, мы очень близко к
фронту стояли, и я тогда, как правило, проводил последние ночи с умирающими, в
каком бы отделении они ни были. Другие хирурги узнали, что у меня такая
странная мысль, и поэтому меня всегда предупреждали. В этот момент технически
вы совершенно не нужны: ну, сидишь с человеком— молодой, двадцати с
небольшим лет, он знает, что умирает, и не с кем поговорить. Причем ни о жизни,
ни о смерти, ни о чем таком, а о его ферме, о его жатве, о корове— о
всяких таких вещах. И этот момент делается таким значительным, потому что такая
разруха, что это важно. И вот сидишь, потом человек заснет, а ты сидишь,
и изредка он просто щупает: ты тут или не тут? Если ты тут, можно дальше спать,
а можно и умереть спокойно.
Или мелкие вещи; помню одного солдата, немца,— попал в плен, был ранен
в руку, и старший хирург говорит: «Убери его палец» (он гноился). И, помню,
немец сказал тогда: «Я часовщик». Понимаете, часовщик, который потеряет
указательный палец, это уже конченый часовщик. Я тогда взял его в оборот, три
недели работал над его пальцем, а мой начальник смеялся надо мной, говорил:
«Что за дурь, ты в десять минут мог покончить со всем этим делом, а ты возишься
три недели— для чего? Ведь война идет— а ты возишься с пальцем!» А
я отвечал: «Да, война идет, и потому я вожусь с его пальцем,
потому что это настолько значительно, война, самая война, что его палец играет
колоссальную роль, потому что война кончится, и он вернется в свой город с
пальцем или без пальца».
И вот этот контекст больших событий и очень мелких вещей и их соотношение
сыграли для меня большую роль— может быть, это покажется странно или
смешно, но вот что я нашел тогда в жизни, и свой масштаб в ней нашел тоже,
потому что выдающимся хирургом я никогда не был и больших операций не делал, а
вот это была жизнь и именно глубокая жизнь взаимных отношений.
Потом кончилась война и началась оккупация, я был во французском
Сопротивлении три года, потом снова в армии, а потом занимался медицинской
практикой до 1948года. В Сопротивлении я ничего не делал интересного; это
самая, можно сказать, позорная вещь в моей жизни, что я ни во время войны, ни
во время Сопротивления ничего никогда не сделал специально интересного
или специально героического. Когда меня демобилизовали, я решил вернуться в
Париж и вернулся отчасти законно, а отчасти незаконно. Законно в том отношении,
что я вернулся с бумагами, а незаконно потому, что я их сам написал. Было очень
забавно. Мама и бабушка эвакуировались в окрестности Лиможа, и когда меня
демобилизовали, я демобилизовался в лагерь РСХД в По— надо было куда-то
ехать. Я попал туда и стал разыскивать маму и бабушку, я знал, что они где-то
тут, до меня дошло письмо, которое они мне писали месяца за три до этого, оно
путешествовало по всем армейским инстанциям. И я их обнаружил в маленькой
деревне; мама была больна, бабушка была немолода, и я решил, что мы вернемся в
Париж и посмотрим, что там можно делать. Первой моей мыслью было перебраться во
France Libre100, но это
оказалось невозможным, потому что к тому времени Пиренеи были блокированы.
Может быть, кто-нибудь более предприимчивый и пробрался бы, но я не пробрался.
Мы доехали до какой-то деревни недалеко от демаркационной линии
оккупированной зоны, и я пошел в мэрию. Тогда на мне была полная военная форма,
кроме куртки, которую я купил, чтобы спрятать под ней как можно больше военного
обмундирования, и я отправился к мэру объяснить, что мне нужен пропуск. Он мне
говорит: «Вы знаете, это невозможно, боюсь, меня расстреляют за это». Никому не
разрешалось переходить демаркационную линию без немецкого пропуска. Я
уговаривал его, уговаривал, наконец он мне сказал: «Знаете, что мы сделаем: я здесь,
на столе, положу бумаги, которые надо заполнить; вот здесь лежит печать мэрии,
вы возьмите, поставьте печать— и украдите бумаги. Если вас арестуют, я на
вас же скажу, что вы их у меня украли». А это все, что мне было нужно, мне
бумаги были нужны, а если словили бы, его и спрашивать не стали бы, все равно
посадили бы. Я заполнил эти бумаги, и мы проехали линию, это тоже было очень
забавно. Мы ехали в разных вагонах— мама, бабушка и я— не из
конспирации, а просто мест не было, и в моем купе были четыре французские
старушки, которые дрожали со страху, потому что были уверены, что немцы их на
кусочки разорвут, и совершенно пьяный французский солдат, который все кричал,
что вот, появись немец, он его— бум-бум-бум!— сразу убьет. И
старушки себе представляли: войдет немецкий контроль, солдат закричит, и нас
всех за это расстреляют. Ну, я с некоторой опаской ехал, потому что, кроме этой