Страница 88 из 349
куртки, на мне все было военное, а военным не разрешалось въезжать—
вернее, разрешалось, но их сразу отбирали в лагеря военнопленных. Я решил, что
надо как-то так встать, чтобы контроль не видел меня ниже плеча, поэтому я
своим спутникам предложил, ввиду того что я говорю по-немецки, чтобы они мне
дали свои паспорта, и я буду разговаривать с контролем. И когда вошел немецкий
офицер, я вскочил, встал к нему вплотную, почти прижался к нему так, чтобы он
ничего не мог видеть, кроме моей куртки, дал ему бумаги, все объяснил, он меня
еще за это поблагодарил, спросил, почему я говорю по-немецки,— ну,
культурный человек, учился в школе, из всех языков выбрал немецкий (что было
правдой, а выбрал-то я его потому, что уже его знал и потому надеялся, что
работать надо будет меньше, но это дело другое). И так мы проехали.
А потом приехали в Париж и поселились, и у нас был знакомый старый
французский врач, еще довоенного изделия, который уже был членом французского
медицинского Сопротивления, и он меня завербовал. Заключалось это в том, что ты
числился в Сопротивлении, и если кого-нибудь из Сопротивления ранили, или нужны
были лекарства, или надо было кого-то посетить, то посылали к одному из этих
врачей, а не просто к кому попало. Были ячейки, приготовленные на момент
освобождения Парижа, куда каждый врач был заранее приписан, чтобы, когда будет
восстание, каждый знал, куда ему идти. Но я в свою ячейку так и не попал,
потому что за полтора-два года до восстания меня завербовало французское
«пассивное Сопротивление» и я занимался мелкой хирургией в подвальном помещении
госпиталя Отель-Дьё, и поэтому, когда началось восстание, я пошел туда—
там было гораздо больше работы, там я был нужнее. Кроме того, очень было важно,
чтобы там были люди, которые могли законно требовать новых припасов лекарств и
новых инструментов, чтобы их переправлять: к нам приходили из этих ячеек, а мы
им передавали казенные инструменты, иначе им невозможно было бы получить их в
таком количестве. Одно время французская полиция поручила мне заведовать
машиной «скорой помощи» во время бомбежек, и это давало возможность перевозить
куда надо нужных Сопротивлению людей.
А еще я работал в больнице Брок, и немцы решили, что отделение, где
я работал, будет служить отделением экспертизы, и к нам посылали людей, которых
они хотели отправлять на принудительные работы в Германию. А немцы страшно
боялись заразных болезней, поэтому мы выработали целую систему, чтобы, когда
делались рентгеновские снимки, на них отпечатывались бы какие-нибудь
туберкулезные признаки. Это было очень просто: мы их просто рисовали. Все, кто
там работал, работали вместе, иначе было невозможно,— сестра милосердия,
другая сестра милосердия, один врач, я, мы ставили «больного», осматривали его
на рентгене, рисовали на стекле то, что нужно было, потом ставили пленку и
снимали, и получалось, что у него есть все что нужно. Но это, конечно, длилось
не так долго, нельзя было без конца это делать, нужно было уходить. Мы ведь
никого не пропускали: если не туберкулез, то что-нибудь другое, но мы никого
не пропустили за год с лишним. Ну, объясняли, что, знаете, такое время:
недоедание, молодежь некрепкая… Потом немцы все же начали недоумевать, и тогда
я принялся за другое: в Русской гимназии101
преподавать— от одних калек к другим!
Еще одно интересное открытие периода войны, оккупации. Одна из вещей, с
которыми нам в жизни, и тем более в молитве, приходится бороться, это вопрос
времени. Мы не умеем— а надо научиться— жить в мгновении, в котором
ты находишься: ведь прошлого больше нет, будущего еще нет, и
единственный момент, в котором ты можешь жить, это теперь, а ты не
живешь, потому что застрял позади себя или уже забегаешь вперед себя. И
дознался я до чего-то в этом отношении милостью Божией и немецкой полиции. Во
время оккупации я раз спустился в метро, и меня сцапали, говорят: покажи
бумаги! Я показал. Фамилия моя пишется через два «о»: Bloom. Полицейский
смотрит, говорит: «Арестовываю! Вы— англичанин и шпион!» Я говорю:
«Помилуйте, на чем вы основываетесь?» —«Через два „o“ фамилия пишется». Я
говорю: «В том-то и дело— если бы я был англичанин-шпион, я как угодно
назывался бы, только не английской фамилией». —«А в таком случае, что вы
такое?» —«Я русский». (Это было время, когда советская армия постепенно
занимала Германию.) Он говорит: «Не может быть, неправда, у русских глаза такие
и скулы такие». —«Простите, вы русских путаете с китайцами». «А,—
говорит,— может быть. А все-таки, что вы о войне думаете?» А поскольку я
был офицером во французском Сопротивлении, ясно было, что все равно не
выпустят, и я решил хоть в свое удовольствие быть арестованным. Говорю: «Чудная
война идет— мы же вас бьем!» —«Как, вы, значит, против немцев?»
—«Да». —«Знаете, я тоже (это был французский полицейский на службе
у немцев), убегайте поскорее». Этим и закончилось, но за эти минуты случилось
что-то очень интересное: вдруг все время, и прошлое, и будущее,
собралось в одно это мгновение, в котором я живу, потому что подлинное прошлое,
которое на самом деле было, больше не имело права существовать, меня за это
прошлое стали бы расстреливать, а того прошлого, о котором я собирался им
рассказывать во всех деталях, никогда не существовало. Будущего, оказывается,
тоже нет, потому что будущее мы себе представляем, только поскольку можем
думать о том, что через минуту будет. И, осмыслив все это после, я обнаружил,
что можно все время жить только в настоящем. И молиться так—
страшно легко. Сказать «Господи, помилуй» нетрудно, а сказать «Господи,
помилуй» с оглядкой на то, что это только начало длиннющей молитвы или целой
всенощной, пожалуй, гораздо труднее.
Ну, и тем временем было десять лет тайного монашества, и это было блаженное
время, потому что, как Феофан Затворник говорит: Бог да душа— вот и
весь монах. И действительно был Бог и была душа, или душонка,— что бы там
ни было, но, во всяком случае, я был совершенно защищен от мнения людей. Как
только вы надеваете какую-нибудь форму, будь то военная форма или ряса, люди
ожидают от вас определенного поведения, и вы уже как-то приспосабливаетесь. И
тут я был в военной форме, значит, от меня ожидали того, что военная форма
предполагает, или во врачебном халате, и ожидали от меня того, что ждут от
врача, и весь строй внутренней жизни оставался свободным, подчинялся лишь
руководству моего духовника.
Вот тут я уловил разницу между свободой и безответственностью в свободе.
Потому что его действительной заботой было: ты должен строить свою душу,
остальное все второстепенно. Я, например, одно время страшно увлекся мыслью
сделать медицинскую карьеру и решил сдавать экзамен, чтобы получить специальную
степень. Я отцу Афанасию про это сказал. Он на меня посмотрел и ответил:
«Знаешь, это же чистое тщеславие». Я говорю: «Ну, если хотите, я тогда не
буду». —«Нет,— говорит,— ты пойди на экзамен— и
провались, чтобы все видели, что ты ни на что не годен». Вот такой совет: в
чисто профессиональном смысле это нелепость, никуда не годится такое суждение.
А я ему за это очень благодарен. Я действительно сидел на экзамене, получил
ужасающую отметку, потому что написал Бог весть что даже и о том, что знал,
провалился, был внизу списка, который был в метр длиной; все говорили: ну
знаешь, никогда не думали, что ты такая остолопина,— и чему-то научился,
хотя это и провалило все мое будущее в профессиональном плане. Но тому, чему он
меня тогда научил, он бы меня не научил речами о смирении, потому что сдать
блестяще экзамены, а потом смиренно говорить: да нет, Господь помог,— это
слишком легко.
А еще до этого, когда я работал с молодежью и как будто у меня это
получалось, отец Афанасий позвал меня, сказал: «Ты слишком преуспеваешь,
слишком доволен собой, ты становишься звездой— брось все». Я ему говорю:
«Хорошо. Что я должен сделать, надо ли объяснять причину? Глупо будет сказать:
я хочу стать святым, поэтому больше не буду работать с молодежью». Он мне
ответил: «Да нет, собери других руководителей, скажи им: я слишком занят медициной,
это меня увлекает больше, чем работа с молодежью, и я ухожу. Если они будут
возмущаться, пожми плечами и скажи: знаете, я пробиваюсь в жизни по-своему, вы