Страница 86 из 349
беззащитным, до конца уязвимым, бессильным, безвластным, презренным для тех
людей, которые верят только в победу силы. И тогда мне приоткрылась одна
сторона жизни, которая для меня очень много значит. Это то, что нашего Бога, христианского
Бога, можно не только любить, но можно уважать, не только поклоняться Ему,
потому что Он— Бог, а поклоняться Ему по чувству глубокого уважения,
другого слова я не найду.
На этом кончился, в общем, целый период. Я старался осуществить свою вновь
обретенную веру различным образом: я был так охвачен восторгом и благодарностью
за то, что со мной случилось, что проходу никому не давал; я был школьником,
ехал на поезде в школу и просто в поезде к людям обращался, ко взрослым: вы
читали Евангелие? вы знаете, что там есть? Я уж не говорю о товарищах в школе,
которые претерпели от меня многое.
Второе— я начал молиться: меня никто не учил, и я занялся
экспериментами, я просто становился на колени и молился, как умел. Потом мне
попался учебный часослов, я начал учиться читать по-славянски и вычитывал
службу— это занимало около восьми часов в день, я бы сказал, но я недолго
это делал, потому что жизнь не дала. К тому времени я уже поступил в
университет, и было невозможно учиться полным ходом в университете— и
это. Но тогда я службы заучивал наизусть, а так как я ходил в университет и в
больницу на практику пешком, то успевал вычитывать утреню по дороге туда,
вычитывать часы на обратном пути, причем я не стремился вычитывать, просто это
было для меня высшим наслаждением, и я это читал. Потом отец Михаил Бельский
дал мне ключ от нашей церковки на улице Монтань-Сент-Женевьев, так что я мог
заходить туда в любое время, но это было сложно. И по вечерам я молился
долго— ну, просто потому, что я очень медлительный, у меня техника
молитвы была очень медлительная. Я вычитывал вечернее правило, можно сказать,
три раза: прочитывал каждую фразу, молчал, прочитывал второй раз с земным
поклоном, молчал и вычитывал для окончательного восприятия— и так все
правило. Все это вместе взятое занимало около двух часов с половиной, что было
не всегда легко и удобно, но очень питательно и насладительно, потому что тогда
доходит, когда ты всем телом должен отозваться: Господи, помилуй!—
скажешь с ясным сознанием, потом скажешь с земным поклоном, потом встанешь и
скажешь уже, чтобы запечатлеть, и так одну вещь за другой. Из этого у меня
выросло чувство, что это— жизнь: пока я молюсь— я живу, вне этого
есть какой-то изъян, чего-то не хватает. И жития святых читал по Четьям-Минеям просто
страницу за страницей, пока не прочитал все. В первые годы я очень был увлечен
житиями и высказываниями отцов пустыни, которые для меня и сейчас гораздо
больше значат, чем многие богословские отцы95.
Когда я кончал среднюю школу, то думал— что делать? Собрался
пустынником стать— оказалось, что пустынь-то очень мало осталось и что с
таким паспортом96, как у
меня, ни в какую пустыню не пустят, и кроме того, у меня были мать и бабушка,
которых надо было как-то содержать, и из пустыни это неудобно. Потом хотел
священником стать, позже решил идти в монастырь на Валаам, а кончилось тем, что
все это более или менее сопряглось в одну мысль, не знаю, как она родилась,
она, вероятно, складывалась из разных идей: что я могу принять тайный постриг,
стать врачом, уехать в какой-нибудь край Франции, где есть русские, слишком
бедные и малочисленные для того, чтобы иметь храм и священника, стать для них
священником и сделать это возможным тем, что, с одной стороны, я буду врачом,
то есть буду себя содержать, а может быть, и бедным помогать, и с другой
стороны, тем, что, будучи врачом, можно всю жизнь быть христианином, это легко
в таком контексте: забота, милосердие… Это началось с того, что я пошел на
естественный факультет Сорбонны, потом на медицинский— был очень трудный
период, когда надо было выбирать или книгу, или еду, и в этот год я дошел, в
общем, до изрядного истощения: я мог пройти какие-нибудь пятьдесят шагов по
улице (мне было тогда лет девятнадцать), затем садился на край тротуара,
отсиживался, потом шел до следующего угла. Но, в общем, выжил.
Одновременно я нашел духовника97,
и действительно «нашел», я его искал не больше, чем я искал Христа. Я пошел в
единственную нашу на всю Европу патриаршую церковь98— тогда, в 1931году, нас было
пятьдесят человек всего,— пришел к концу службы (долго искал церковь, она
была в подвальном помещении), мне встретился монах, священник, и меня поразило
в нем что-то. Знаете, есть присловье на Афоне, что нельзя бросить все на свете,
если не увидишь на лице хоть одного человека сияние вечной жизни. И вот он
поднимался из церкви, и я видел сияние вечной жизни. И я к нему подошел и
сказал: не знаю, кто вы, но вы согласны быть моим духовником? Я с ним связался
до самой его смерти, и он действительно был очень большим человеком: это
единственный человек, которого я встретил в жизни, в ком была такая мера
свободы— не произвола, а именно той евангельской свободы, царственной
свободы Евангелия. И он стал меня как-то обучать чему-то. Решив идти в
монашество, я стал готовиться к этому и делал все ошибки, какие только можно
сделать в этом смысле: постился до полусмерти, молился до того, что сводил всех
с ума дома, и так далее. Обыкновенно так и бывает, что все в доме делаются
святыми, как только кто-нибудь захочет карабкаться на небо, потому что все
должны терпеть, смиряться, все выносить от «подвижника». Помню, как-то я
молился у себя в комнате в самом возвышенном духовном настроении, и бабушка
отворила дверь и сказала: «Морковку чистить!» Я вскочил на ноги, сказал:
«Бабушка, ты разве не видишь, что я молился?» Она ответила: «Я думала, что
молиться— это значит быть в общении с Богом и учиться любить. Вот
морковка и нож».
Медицинский факультет я окончил к войне, в 1939году. На Усекновение
главы Иоанна Крестителя99 я
просил своего духовного отца принять мои монашеские обеты: постригать меня было
некогда, потому что оставалось пять дней до ухода в армию. Я произнес
монашеские обеты и отправился в армию, и там пять лет я учился чему-то;
по-моему, отличная была школа. Чему учился?— послушанию, например. Я
поставил вопрос отцу Афанасию: «Вот я сейчас иду в армию— как я буду
осуществлять свое монашество и, в частности, послушание?» Он мне ответил:
«Очень просто. Считай, что каждый, кто дает тебе приказ, говорит именем Божиим,
и твори его не только внешне, но всем твоим нутром. Считай, что каждый больной,
который потребует помощи, позовет,— твой хозяин, служи ему, как купленный
раб».
А затем— прямо святоотеческая жизнь была. Капрал приходит, говорит:
нужны добровольцы копать траншею, ты доброволец. Вот первое: твоя воля
полностью отсекается и целиком поглощается мудрой и святой волей капрала. Затем
он дает тебе лопату, ведет в госпитальный двор, говорит: с севера на юг копать
ров. А ты знаешь, что офицер говорил копать с востока на запад. Но тебе какое
дело? Твое дело копать, и чувствуешь такую свободу, копаешь с наслаждением:
во-первых, чувствуешь себя добродетельным, а потом— день холодный и
ясный, и гораздо приятнее рыть окоп под открытым небом, чем мыть посуду на
кухне. Копал три часа, и ров получился отличный. Приходит капрал, говорит:
дурень, осел, копать надо было с востока на запад. Я мог бы ему сказать, что он
сам сначала ошибся, но какое мне дело до того, что он ошибался? Он велел мне
засыпать ров, а засыпав, я стал бы, вероятно, копать заново, но к тому времени
он нашел другого «добровольца», который получил свою долю.
Меня очень поразило тогда то чувство внутренней свободы, которое дает
абсурдное послушание, потому что, если бы моя деятельность определялась точкой
приложения и если бы это было делом осмысленного послушания, я бы сначала
бился, чтобы доказать капралу, что надо копать в другом направлении, и
кончилось бы все карцером. Тут же просто потому, что я был совершенно
освобожден от чувства ответственности, вся жизнь была именно в том, что можно
было совершенно свободно отзываться на все и иметь внутреннюю свободу
для всего, а остальное была воля Божия, проявленная через чью-то ошибку.
Другие открытия, к тому же периоду относящиеся. Как-то вечером в казарме я
сидел и читал, рядом со мной был огрызок карандаша, с одной стороны
подточенный, с другого конца подъеденный, и, действительно, соблазняться было