Страница 64 из 349
чувствовал, что если она обращена в пустоту, я не могу ею пользоваться.
М.Ласки: В минуты глубокой печали и горя, когда естественно
было бы прибегнуть к молитве, я в этом смысле молиться не могу, и это одна из
тех вещей, без которых нам, атеистам, приходится обходиться. Я прекрасно
понимаю, что было бы большой поддержкой и утешением— знать, что можно
обратиться с молитвой, и, возможно, именно поэтому люди молятся, но нам это
недоступно.
Митр.Антоний: В моем восприятии важно не то, что есть Кто-то, к
Кому обратить молитву, как то, что Бог, Который— верю я—
существует, дает смысл всему, является как бы ключом гармонии, даже если все
музыкальное произведение— полная дисгармония. Где ваш ключ к гармонии?
Или мир совершенно бессмыслен?
М.Ласки: Возможно, гармонии и нет. Уж конечно, попытки навязать
гармонию на основе тех свидетельств, какие у нас есть, слишком выходят за рамки
того, что мы вправе делать. Но мы можем искать гармонию в самих себе, гармонию
вокруг себя. Мы можем искать то, что приводит нас в гармоничное состояние.
Думаю, это даже наша обязанность. Это очень важная цель, но сказать, что есть
бльшая, всеобщая, всеохватывающая гармония, нет, думаю, это
самонадеянно. А Бог— одно из средств, каким навязывается эта попытка.
Митр.Антоний: Я не говорю, что такая гармония есть, я бы
сказал, что мы находимся внутри динамичного процесса дисгармонии и трагедии, и
у этого процесса есть цель, к которой он направляем, есть конечное разрешение
процесса, осмысление его. Какой смысл можно извлечь, построить из того
винегрета, который являет собой жизнь день за днем?
М.Ласки: Во-первых, я бы не стала искать ничего вроде конечного
разрешения, это представлялось бы мне застоем и смертью. Игра, смена
направлений— то к трагедии и беспорядку, то к гармонии, эти-то приливы и
отливы и порождают творческое начало, но в целом, нет, я не стала бы его
искать. Не вижу в этом смысла.
Митр.Антоний: Как в таком случае вы воспринимаете жизнь? Вы
просто существуете, вы действуете согласно— я не сказал бы принципам,
но— побуждениям?
М.Ласки: Опыту и авторитету— собственному опыту, возможно
более чистому, и наилучшему доступному мне авторитету, чтобы, насколько
позволяют мои способности, на своем месте попытаться быть хорошим человеческим
существом, выбирая там, где я способна сделать выбор,
примиряясь—где мне не дано выбирать.
Митр.Антоний: А как насчет шкалы ценностей? Существует ли такая
шкала, от добра к злу, от лучшего к худшему, от уродства к красоте? Есть ли
какое-то основание, на котором можно построить шкалу ценностей?
М.Ласки: Здесь мудрить нечего, ответ будет очень простой,
потому что я руководствуюсь тем, что говорит само за себя. То, от чего я
чувствую себя лучше,— благо. То, от чего мне становится хуже,— зло.
Но нужен и авторитет. Видите ли, опять-таки, я могу оказаться безумной. Я могу
быть садистом. Если мне стало лучше, когда я бью ребенка, я должна обратиться к
авторитету. Со мной что-то неладно. Мне следует обратиться к врачу. Но, думаю,
то, от чего мне становится лучше в обществе, как существу общественному, если
оно прошло проверку авторитетом— и религия является частью того
авторитетного мнения, к которому я, конечно же, могу прибегнуть,— то, что
ведет к здоровью, к моему здоровому существованию в обществе, это благо. То,
что ведет к нездоровью,— зло.
Митр.Антоний: Да, но здоровье и нездоровье— понятия очень
относительные.
М.Ласки: Так ли уж обязательно? Вы, в своем качестве бывшего
врача, способны распознать состояние большего или меньшего физического
здоровья. Так и мы идем к тому, чтобы уметь распознавать более общее состояние
здоровья, например социальное здоровье некой общности, психосоматическое
здоровье отдельного человека в целом; и одна из вещей, которые мы должны бы
быть способны совершать в самих себе, опять-таки при помощи авторитета, это
распознавать, что для нас благо— и здесь слово «благо» очень важно—
и что зло.
Митр.Антоний: Меня здесь смущает, что там, где материальное
благосостояние людей улучшилось, они чувствуют себя счастливее, но тем не менее
мне часто жаль их, потому что они лишились чего-то более важного. И я бы
предпочел вернуться к менее обеспеченному состоянию, но быть живым, как прежде,
предпочел бы быть менее обеспеченным, менее счастливым, удовлетворенным, лишь
бы не снижалась динамика жизни.
М.Ласки: Я не думаю, что сказанное мною исключает это. Вы
говорите, что «лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей»? Мне
думается, что полярность, крайности между несчастьем и счастьем, нездоровьем и
здоровьем, застоем и развитием— все это и побуждает к движению и
творчеству. Вот уж последнее, что я бы сказала: что я стремлюсь достичь
состояния совершенного, нескончаемого блаженства,— ведь это было бы
подобно вашей конечной гармонии. Вы знаете поэта-атеиста Уильяма Кори? Он
сказал: «Я готов отказаться от вашего застывшего неба, я признаю лишь этот
теплый, уютный мир». И застывшие небеса представляются мне именно областью
холодной неподвижности, подобно воде, покрытой ледяной коркой.
Митр.Антоний: Я не думаю, что гармония непременно выражается в
застое или неподвижности. Например, когда вы запускаете волчок, в какой-то
момент движение его столь совершенно и интенсивно, что совпадает с совершенной
устойчивостью.
М.Ласки: Но, по-вашему, гармония— то есть в том случае,
если мы говорим о музыке, музыкальная гармония— рождается из того, что
идет игра на ваших нервах, из пароксизма диссонансов, из несбывшихся ожиданий.
Покой есть только в могиле.
Митр.Антоний: Действительно, покой есть только в могиле, но мне
гармония не представляется могилой. Но что вы думаете о людях, которые уверены,
что существует нечто Иное, что они называют Богом? Как вы объясняете их опыт
или их утверждения? Вы считаете, что все они совершенно ошибаются или
испытывали галлюцинации?
М.Ласки: Вы подводите меня к искушению, постоянно
подстерегающему атеиста,— к самонадеянности, так что, думаю, я должна
ответить: не знаю. Возможно, некую роль играет темперамент. Предполагаю,
что существует разница между людьми, предпочитающими по крохам собирать целое,
которого никогда не достичь, и людьми, подобными Платону, который прозревал
идеальное совершенство. Мне кажется, есть люди, которые устремлены в
«запредельность», и люди, которые жаждут «здесь и теперь»; я не сужу их, а
просто говорю, что, возможно, это зависит от того, как устроены ваши мозги.
Митр.Антоний: Да, но вы говорили об авторитете как об одной из
основ для выводов и мысли. Если взять весь авторитет человечества в целом, то
видно, что эти люди занимают положение, которое как будто несовместимо с другой
линией, с той, которой следуете вы. Как вам кажется: их следует как-то
включить, или вы скажете, как мне однажды сказал один атеист: «Ваша вера
происходит либо из беспросветного невежества, либо она— следствие того,
что вы сумасшедший, и поскольку вы не безнадежно невежественны (хотя он думал,
что я безнадежен, но не считал меня вполне невежественным), значит, вы
безнадежно помешаны».
М.Ласки: Когда я говорила об авторитете, я опять-таки думала об
авторитете не в больших вещах, а в мелочах. «Лис знает много секретов, а еж
один, но самый главный»80.
Я— лиса. Вы— еж. Так что когда я упоминаю авторитет, я хочу знать
авторитетное мнение о милосердии, о прелюбодеянии, о лжи и гневе. Но не о Боге.
Мои вопросы таковы: что я должна делать перед лицом этих человеческих проблем?
как мне поступать? в чем я могу найти утешение? Отцы Церкви и иудейские
наставники вникли во все эти вопросы и нашли ответы, которые подходят людям,
так что, вероятно, у них есть ответ, подходящий и для меня. Мне не обязательно
обращаться к источнику их ответов, но их ответы, скорее всего, подойдут моему
положению.
Митр.Антоний: Меня это поражает. Ведь в наше время люди
стремятся познать все, что существует,— хотят путешествовать, видеть,
читать, слышать, охватить всю реальность. Для меня вопрос стоит так: возможно,
Бог является частью этой реальности, и знать, существует ли Он, столь же
небезразлично, как знать, существует ли то или другое в этом материальном мире.
Это столь же важно, в каком-то смысле, не для моего мировоззрения, а по моему
страстному интересу ко всему, что есть.
М.Ласки: Но я же сказала: по-моему, Бога нет. Что переменилось