Страница 65 из 349
бы в моей жизни, если бы я думала иначе? В чем моя очень несовершенная картина
мира станет более совершенной, что изменится в моей жизни?
Митр.Антоний: Что изменилось в вашей жизни, когда вы
обнаружили, что существует музыка? В каком-то отношении вы могли бы прекрасно
прожить, никогда не пережив ничего, связанного с музыкой. Это не сделало вас ни
лучше, ни хуже, но чем-то обогатило вас. Это— часть подлинного и более
обширного опыта жизни,— так бы я поставил и проблему касательно Бога.
М.Ласки: Это мне понятно. Но ведь Бог, ясно, существует не для
того, чтобы я стала богаче. Вы как бы говорите, что существует еще вид
искусства, с которым я не встречалась. Я глуха к Богу, в противном случае я
стала бы богаче, так же как если бы могла понять какой-то вид искусства, сейчас
мне недоступный. Но ведь Бог, должно быть, больше, чем это.
Митр.Антоний: Тем не менее, что касается моего человеческого
опыта, когда мне случалось говорить: «Мне нет дела до музыки, она мне чужда, и
я не люблю ее»— люди отзывались: «Ах, бедный! Какая потеря для тебя, тебе
закрыта часть жизни».
М.Ласки: Но вы хотя бы знали, что музыка существует. Вы могли
видеть, как эти люди пиликают.
Митр.Антоний: Весьма глубокомысленно и вдумчиво… Но как насчет
нашего пиликанья? Что, например, великие люди, вроде святой Терезы?81
М.Ласки: Святая Тереза— пример не для меня. Мне кажется,
всякий раз, как чьи-либо представления о Боге не соответствовали в точности ее
собственным, она искала другого советчика, так что она не относится к моим
любимым святым. Но я согласна, что она— хороший пример, потому что она
была убеждена, что ощущает Бога в большей мере, чем свойственно христианству в
целом, но тем не менее не подвергала свои видния суждению авторитета.
Как я уже сказала, она переменяла свои авторитеты всякий раз, как они не
соответствовали ее видению.
Митр.Антоний: И тем не менее вот женщина, которая, подобно
многим, обладает чем-то, что считает реальным. Вы приложили бы много усилий,
чтобы открыть для себя нового писателя, нового художника, живописца или
скульптора, новый мир исследований, а здесь вы утверждаете, что нет ничего
достойного исследования. Меня это озадачивает.
М.Ласки: Я говорю не совсем это. Вероятно, я бы действительно
не пошла в своих усилиях так далеко, как сочли бы нужным пойти вы. Я
действительно не вижу, чем подменить этот ваш мир, поскольку, скажем,
приходится с печалью констатировать, что со времени Возрождения в искусстве не
было источника вдохновения, сравнимого с религиозным вдохновением. Светская
музыка не выдерживает сравнения с музыкальными переложениями мессы. Не подлежит
сомнению, что вера в Бога и религии, родившиеся из этой веры, придали жизни
форму и вид, мыслимой замены которым я не вижу, и в этом отношении я готова
согласиться с вами, что моя жизнь беднее жизни человека верующего. Мое оправдание—
и я предлагаю его со всеми возможными оговорками— в том, что моя жизнь
основана на истине, как я ее вижу, и это неизбежно отводит меня от
совершенства. Оно не для меня.
Митр.Антоний: Я страшно рад тому, что вы сказали, потому что
думаю, что честность и правдивость имеют первостепенное значение. И я уверен,
что Бог больше радуется правдивому неверию, чем подложной вере. Теперь, думаю,
пора мне дать вам возможность высказать то, что вы хотели бы добавить к нашей
беседе.
М.Ласки: Вероятно, я изобразила атеизм очень убого, да я и не
думаю, что в нем есть богатство. Я думаю, что атеизм— очень
протестантская, очень пуританская вера, которая, как я уже говорила, может
впадать в самонадеянность, потому что у нас нет авторитетов. Но одно я скажу в
его пользу и против религии, а именно: если вы стараетесь жить по нему, он
развивает в вас качество, которое я ставлю очень высоко: стойкость без нытья,
без того чтобы искать помощи, ожидать которой нет никакого основания. Но нам
приходится— и когда я говорю «нам», я не знаю, кто эти «мы», я не знаю,
кто такие атеисты, и здесь опять-таки проявляется самодостаточность,— нам
приходится глубоко полагаться на религии, которые обладают многим, чего у нас
нет: обрядами, ритуалами, праздниками, словами, превосходящими все, что сумели
утверждать мы. Порой мне думается: хорошо бы на что-то опереться.
Бог под вопросом
Бог под вопросом82
Я хотел бы рассмотреть с вами вопрошание, то, как мы ставим под вопрос Бога,
с двух точек зрения: с одной стороны, посмотреть, как Сам Бог ставит под вопрос
тот Его образ, который мы создаем, и с другой стороны, то, как мы ставим под
вопрос Его Самого, не в категориях образа, но в категориях Личности. Надеюсь, я
успею сказать о том и о другом, но начать хотел бы с проблемы образа и
представить ее вам, так сказать, в четырех выражениях: вера, сомнение, истина и
реальность.
Современный мир, современная жизнь очень жестко ставят под вопрос веру. Мне
кажется, только подлинная, истинная вера может выдержать это испытание, но
любые суррогаты веры, все поверхностные подходы к вере— слава
Богу!— бывают сокрушены и уничтожены. В христианском обществе, то есть в
обществе, где христиане еще в большинстве, где и многие неверующие еще
сохраняют былую связь с христианством, эта проблема легко подменяется проблемой
безразличия и легковерия. В обществе, где господствует атеизм, особенно там,
где атеизм безудержный, агрессивный, проблема веры встает более четко, потому
что является личной ответственностью и начинается в какой-то момент с
события— с обращения, с открытия.
Одна из проблем западного мира в том, что человек рождается в обществе
нейтральном или еще христианском; то, что составляет интеллектуальное или
эмоциональное содержание веры, нам дается с самого начала— когда мы еще
способны все воспринять и еще неспособны применить свой критический ум,
поставить под сомнение, поставить под вопрос, сделать выбор. В результате вера
сохраняется, пока является актом простого доверия: у ребенка или у людей,
интеллектуально не склонных ставить что бы то ни было под вопрос. В детстве
этот акт веры направлен на Бога через посредство родителей, или воспитателей,
или всей среды, это акт простого доверия, в результате которого человек
становится наследником, обладателем общего достояния. Но воспитание, которое мы
дальше даем молодежи, детям, далеко уступает образованию, какое они получают,
например, в плане научном или гуманитарном. И неизбежно наступает момент, когда
внутри человеческой личности сталкивается ребенок с его детской верой и
взрослый человек с его опытом и светским образованием. Начинается диалог,
который часто— поединок между взрослым человеком, у которого нет данных
веры, и ребенком, у которого нет данных разума.
Иногда взрослый ум разбивает в пух и прах способность верить того ребенка,
который еще жив в нем, иногда ребенку удается проявить упорство и отстоять свое
право на существование. Тогда внутри человеческой личности происходит
разделение, бок о бок живут ребенок с чистым сердцем и взрослый с утонченным
интеллектом, и человек лишь поочередно может быть или верующим, или взрослым. В
различные моменты то берет верх ребенок, то взрослый человек вступает в свои
права, профессионально или в целом как член общества. И в конечном итоге в той
мере, в какой взрослый все же участвует в жизни ребенка, веру в плане
интеллектуальном подменяет легковерие, способность принимать с некоторым
безразличием, с некоторой наивностью данные, которые касаются лишь
эмоциональной жизни, жизни сердца; интеллект в полном своем объеме как бы
отделен от этой жизни. Не то мы видим в Священном Писании. Не о такой вере
говорит Послание к Евреям (Евр11:1), не такой вера предстает в опыте христианства
первых веков или в опыте христиан, которые открывают своего Бога сейчас, в
контексте агрессивного, воинствующего атеизма.
Мне кажется, следует попробовать определить, где именно начинается вера. В
творениях святого Макария Египетского, в одном из его слов, есть место, где он
ясно показывает внезапный, молниеносный опыт встречи с Богом. Он говорит, что в
этот момент, лицом к лицу с Живым Богом, когда человека уносит, будто вихрем,
опыт, которым невозможно управлять, который невозможно ограничить, невозможно
даже наблюдать, пока он происходит, человек просто весь отождествляется с этим
опытом. Ум замолкает, потому что анализ невозможен, умолкают все силы души,