Страница 40 из 349
полноценную, на гордости, но на чувстве собственного достоинства— да,
можно. И порой даже предполагаемое страдание может быть побеждено этим чувством
достоинства. Помню, во время освобождения Парижа мне предстояло пересечь
совершенно пустой мост. Вся беда была в том, что на другом его конце стоял
пулемет,— собственно, поэтому-то мост был безлюдный. Но идти надо было. И
помню, стоя на четвереньках за углом, я подумал: как быть? Можно ползти, а
можно идти… И вдруг я представил себе, как унизительно ползти по пустому мосту—
надо мной небо, вокруг весь город, и всего-то впереди эта нелепая штука,
которая может вовсе и не выстрелить! Встать и пойти меня побудило не мужество,
мне просто стало стыдно, когда я представил себе, как нелепо будет ползти на
животе 500ярдов, в то время как ничего не происходит. Я думаю, что очень
часто, если бы мы посмотрели на себя и подумали: не выгляжу ли я нелепо?—
мы бы ответили: да, потому что страшусь чего-то (что может вовсе не произойти)
и не готов к этому.
Бывают и другие ситуации, когда такая готовность приобретает гораздо большие
глубину и значение. Я пока оставляю в стороне ту целенаправленность, о которой
говорил раньше, желание сделать что-то, что сильнее моего страха, или
внутреннего беспокойства, или физических препятствий, включая и острую боль.
Сейчас я имею в виду взаимосвязь между страданием, физическим и нравственным, и
нашим положением в мире людей.
Возьмем в пример зла человеческую жестокость, насилие. Человеческая
жестокость всегда врезается раной в человеческую душу или человеческую плоть.
Это— место встречи зла и добра или невинности… Есть мучитель и жертва.
Какая же возникает ситуация? Может создаться ситуация ненависти. Жертва может
обернуться к мучителю с ненавистью и постараться превратить в жертву его или
свести всю ситуацию к соревнованию ненависти и равновесию, вернее, нарушенному
равновесию силы, власти. Но это ничего не решает ни в отношении зла, ни в
отношении страдания, потому что, если перевернуть ситуацию, если жертва станет
мучителем, агрессором, зло просто удвоится, страдание только переместится на
другую сторону. С вашей точки зрения разница велика, но объективно это
не так. Количество ненависти возросло, страдания— тоже, и совершенно
бесцельно, без всякого творческого результата; невозможно отучиться бить других,
потому что тебя самого жестоко избили. Ты только решаешь: надо стать сильнее.
Но возьмите другую ситуацию, речь пойдет о конкретном человеке. Мой старший
друг, Федор Тимофеевич Пьянов, во время войны был взят в концентрационный
лагерь. Я встретил его после войны, и в беседе он сказал, что из
концентрационного лагеря, где он провел четыре года, он вынес тревогу. Я
спросил, что он имеет в виду— потерял ли он веру, или его одолело
отчаяние, и он ответил: «Нет. Но пока я был в концентрационном лагере, я чувствовал,
что у меня есть право и власть заступаться за тех людей, которые так мучили
нас, потому что в каждое мгновение я был страдальцем и имел божественную власть
простить. Теперь я не страдаю. Но те люди, которые причинили нам столько
нравственной боли и физического страдания, стоят перед Богом. Когда-то они
станут перед Его последним Судом, и когда я молюсь о них, я чувствую, что не
могу больше молиться с уверенностью, что Бог меня слышит, потому что я больше
не страдаю. Я ничем не могу доказать Богу, что моя молитва искренняя, что она
идет из глубин». Вот человек, который встретился со страданием и сумел подойти
к этой встрече творчески: это стало возможным, потому что в его подходе
было достаточно крепости, чтобы зло было сведено на нет, хотя боль, страдание
остались. Один из наших епископов, погибший в сталинское время, сказал: «Для
христианина— привилегия умереть мучеником, потому что только мученик
сможет в день Суда встать перед судным престолом Божиим в защиту своих
преследователей и сказать: в Твое имя и по Твоему примеру я простил их, Тебе
больше нечего взыскать с этих людей!» Это до конца творческий подход к
страданию, и на уровне страдальца, и на уровне зла, которое не равнозначно
страданию.
И поскольку эти дни мы посвятили тому, как обнаружить Бога в нашей жизни, в
человеческих взаимоотношениях, во внешних обстоятельствах жизни, я хотел бы
коротко рассказать вам еще об одной женщине, моей сверстнице, которая умерла от
рака груди. Она была женщина очень простой и непосредственной веры. Когда обнаружилось,
что у нее острая форма рака, который, вероятно, убьет ее за довольно короткий
срок, и что можно попытаться применить лечение, хотя успех маловероятен, она
стала лечиться, потому что считала, что Бог, как говорит Писание, создал
лекарство и врача (Сир38:1—15) и совершенно законно ей лечиться. Лечение
не помогло, и постепенно она стала умирать. У нее сделались язвы, затем
глубокие раны, и в конце концов болезнь разъела ребра, так что были видны
легкие. На протяжении всего этого времени эта женщина с невероятной простотой
веры и невероятным мужеством, родившимся из ее простой веры, говорила: «Я не
стану принимать никаких болеутоляющих средств, пока могу терпеть боль»,—
и терпела. Однажды ночью, уже под утро, она позвала мужа и сказала: «Теперь
можешь давать мне что угодно, чтобы избавить от боли. Я лежала, и внезапно
увидела Христа, и теперь я в мире. И больше не имеет значения, жива я или
умерла». В эту минуту она почувствовала, что может равно принять жизнь и смерть
и что она получила от страдания (и не только физического, потому что ей было
сорок с небольшим лет, у нее были двое детей и муж, и она любила жизнь) все,
что оно может дать. Она приняла это и теперь нашла вечную жизнь в лице Того,
Кто есть Вечная Жизнь, и более не имело значения, как эта вечная жизнь
скажется— выздоровлением или смертью.
Как я уже говорил вчера, я даю вам примеры, которые далеко превосходят наш
опыт и явно далеко превосходят веру, и мужество, и глубину большинства из нас,
но они показывают нам, на что способны человеческая душа и человеческое тело,
чем может быть человек плоти и крови, когда у него есть простота и
убежденность,— и не говорите мне, что они были способны на это, потому
что, вероятно, были бесчувственны к боли.
И еще одно, последнее. Один из элементов душевного страдания при
болезни— это чувство, что я страдаю, а Богу безразлично. Бог где-то вне.
Он восседает, словно арбитр, наблюдает, с должным ли расположением я страдаю,
готовый увенчать меня венцом мученичества, когда я претерплю больше, чем разумно
можно было ожидать от меня… Это не так, и не так в двух отношениях. Вы,
вероятно, знаете на опыте собственной жизни, как мучительно больно переносить
страдание и отчаяние кого-то, кого вы любите больше, чем себя самого, или
столько же, сколько себя самого, или просто со всей силой любви, какая у вас
есть. Так вот, нам надо помнить, что таково положение Бога по отношению к нам.
Мы достаточно значим для него, чтобы Он возжелал нас в бытие, чтобы мы стали
Его спутниками на вечность. (Боюсь, глядя на самих себя и на окружающих, мало
кто из нас пожелал бы иметь своих соседей спутниками в вечности!) И кроме того,
ценность, которою Он ценит нас,— это вся жизнь и вся смерть Единородного
Сына Божия. Вот что мы значим для Него.
И когда мы говорим о Божественном сострадании, у нас есть мера этому
состраданию. Это не душевные страдания, которые мы испытываем, а нечто больше.
Мы ведь не умираем от этого страдания— Он умер. И солидарность,
которая есть между Им и нами, не просто солидарность из чувства симпатии, она
идет гораздо дальше. Он стал человеком и принял все ограничения нашей природы.
Больше того: Он стал человеком и согласился войти в единственную трагедию
человечества, потерю Бога. Мы потеряли Бога и потому умираем, что в нас нет
вечной жизни; и весь наш мир мы чудовищно извратили, потому что у нас нет ключа
к гармонии. И в словах Христа: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк15:34)—
мы должны видеть их подлинный смысл. Это момент, когда Он согласился настолько
полно отождествиться с нами, что опытно пережил полное, убийственное, мертвящее
безбожие и умер— потому что разделил с нами нашу обезбоженность,
отсутствие Бога.
Если это так, то мы можем понять, что Его страдания на кресте, Его смерть не
могут быть измерены болью, которую Он испытал, и тем, что Он умер. Мера Его
страданий— в том, что Он не мог пройти через гефсиманские муки, через