Страница 18 из 21
у меня денег мало, чтобы попасть в какую-нибудь
из них, и кроме того, я решил, что
человеческая пустыня порой бывает такая же
пустая. Знаете, среди людей иногда так
пустынно бывает, что нечего уходить куда бы
то ни было. Потом я обнаружил, что можно жить,
как в пустыне, то есть так, чтобы внутри было
свое царство, а вокруг - место, где ты
прилагаешь свою веру. И очень трудно
сказать, что надо принимать, чего не надо
принимать; ведь мы живем в изуродованном
мире, поэтому требовать от этого
изуродованного мира, чтобы он перестал быть
таковым, не приходится.
Вопрос,
мне кажется, для нас таков: как в этом
изуродованном мире творить все, что может
быть Божие? Знаете, я врач по образованию, и
мне представляется, что мир очень похож на
больного. Взять больного и ему сказать: я
тебя вылечу так, что ты будешь, как
первозданный Адам, бессмертен и чужд всякой
болезни, - это психопатия, бред. Так что
берешь человека и думаешь: да, он останется
смертным, он будет периодически болеть, но я
ему дам возможность жить в пределах этой
болезни - смертности - и той болезни, которая
по временам будет его косить. И постоянно
приходится делать какие-то выборы не между
тем, что сплошной свет или сплошная тьма, а
между тем, что является полусветом-полутьмой:
где полусвет, где полутьма? Каждое
положение вы можете рассматривать так.
Англичане говорят: когда смотришь на ведро,
наполовину заполненное водой, пессимист
говорит: оно наполовину пустое, а оптимист:
оно наполовину полное. И вот так жизнь. Вы
можете сказать: не светло, - а можете: как
хорошо, что не так темно.
И
я думаю, что христианин видит свет во тьме. Свет
и во тьме светит, и тьма его не объяла (Ин.
1,5) - в двух смыслах: и не приняла, потому что
осталась в какой-то мере темной, но и не
погасила. Есть китайская поговорка о том,
что вся тьма вселенной не может погасить
самую маленькую свечку. Это надо помнить. А
если есть где-то свечка, то до предела
вселенной тьма уже не полная, потому что
свет - мы не можем этого воспринять, но - идет,
идет, идет в бесконечное пространство.
Поэтому мы должны научиться глядеть на
самые уродливые ситуации и на самых
страшных людей и видеть, где же есть искра
света. Ни один человек без искры света не
проживет. Она может быть там, где не
ожидаешь ее вовсе. Эту искру, может быть,
даже светом не сочтешь, но есть какая-то
интенсивность жизни, которая дает человеку
себя забыть ради чего-то большего; это уже
что-то.
Я
вспоминаю: во время войны, когда я был на
фронтовом пункте, привезли группу раненых;
среди них было два умирающих немца, и меня
попросили с ними поговорить, потому что я
единственный среди врачей говорил по-немецки.
Я пошел. Что скажешь человеку, который вот-вот
умрет? Я положил руку на плечо и спрашиваю:
очень страдаешь? Он на меня посмотрел
умирающим взором и сказал: я не чувствую
страдания - мы же вас побеждаем... В каком-то
плане это было ужасно, потому что он стоял
за тьму, но при этом он вырос в такую меру
самозабвения, которой он не достиг бы, если
бы был лавочником в своей деревне. Поэтому
приходится смотреть на человека, забывая
иногда, за что он стоит, что он представляет
по отношению ко мне или по отношению к моему
окружению, и поставить только вопрос: что в
нем такое?
Знаете,
в защищенном состоянии мы оцениваем вещи по
одному, в другом положении мы расцениваем
вещи по отношению к себе. Идешь в
зоологический сад, смотришь: какой
прекрасный зверь тигр! Встретишь его на
улице - совершенно забыв его красоту, лезешь
на фонарь. Вот так мы в жизни расцениваем
людей, события все время по отношению к себе.
Этого мы во Христе не видим, этого мы не
видим в мучениках, этого мы не видим даже в
светских героях духа. Поэтому один мой
товарищ, который потом был священником во
Франции, мне как-то сказал: когда Бог
смотрит на человека, Он в нем не видит ни
успехов, ни добродетелей, которых в нем нет,
Он видит сияние Своего образа, которое
ничто не может разрушить в нем... Это мы
видим в святых: они умели посмотреть на
грешника, то есть, на нашем языке - на
преступника, на негодяя, на врага, назовите
как угодно, и все-таки увидеть в нем красоту.
Скажем,
к Серафиму Саровскому приходили не только
благочестивые люди, приходили и самые
неприглядные, и он каждого встречал словами:
Радость ты моя!.. Потому что каждого он видел
как икону - поврежденную, но как икону, как
святыню. Представьте себе, что кто-то дал
вам древнюю, освященную столетиями икону,
которая пострадала от времени, от
небрежения, от ненависти каких-нибудь людей,
которым она попала в руки. Вы можете сказать:
ничего не сохранилось, остается соскрести
остаток и употребить на дрова... - Или можете
сказать: Господи! святыня! В какое состояние
ее привела человеческая злоба или
человеческая небрежность!.. Давай-ка я
вгляжусь в ту красоту, которая еще уцелела...
И этого может быть достаточно. Сколько у нас
икон не реставрированных, где только какой-то
участок остался, и как мы в него
вглядываемся! И если вглядываться долго-долго
и уметь соответственно поступать, то можно
из этого маленького участка начать видеть
остальное, начинать реставрировать, и вся
икона снова оживает.
Так
духовник должен бы относиться к духовным
детям, но так же мы, христиане, можем
относиться, каждый в свою меру, к любому
человеку, который к нам приходит и кого мы
встречаем. Мы не в состоянии, не умудряемся
это делать, потому что нам страшно, так же
как, встречая врага, ненавидящего нас
человека, мы не умеем видеть, что он человек
и что он в большей опасности, чем ты, потому
что ты его не ненавидишь, а он тебя
ненавидит. Он принадлежит к царству тьмы, ты
- нет. В какой-то мере и у тебя есть тени, и у
него есть свет, но пропорция в твою пользу.
И
мне кажется, что в этом вопрос жизни в любой
современности. У нас в Англии - она одна, у
вас - другая. Они, конечно, очень разные.
Скажем, нападения на нашу веру, на нашу
совесть, на нашу нравственность, на наши
убеждения проходят иными путями, но не
меньше и не больше, потому что, в конечном
итоге, хозяин всей этой разрушительной
работы тот же самый противник Божий, и он
употребляет те приемы, которые пригодны в
данной ситуации: кому страх, кому приманка,
кому одно, кому другое. С другой стороны,
если говорить не об обществе, а о самом
человеке, помните слова апостола Павла - он
имел право их сказать: Все верующим
содействует во спасение (Рим. 8,28). Это не
значит, что все им обеспечивает хорошую,
легкую или отрадную жизнь, но ничто не может
(по его же слову) нас отдалить от любви
Христовой (Рим. 8,35). Но это трагическая
судьба; мученики это доказали, это доказали
преподобные, которые являются как бы
мучениками без мучителей, считая своим
мучителем все зло, которое в них есть и
нападает на них уже душевно, а не телесно.
Меня очень поразило, с чем некоторые люди,
которые прошли действительно через тяжелые
обстоятельства, вышли из них.
Я
вспоминаю сейчас одного моего русского
друга; он был старше меня лет на пятнадцать
по меньшей мере, но относился ко мне с
любовью, с теплом. Он был взят в
концентрационный лагерь, пробыл там четыре
года, у него была всего одна рука и вернулся
он в том виде, в каком из лагерей
возвращаются. И когда я впервые его
встретил, я его спросил: что вы принесли из
лагеря? Он мне ответил: глубочайшую
душевную тревогу. Я говорю: вы веру там
потеряли? Он ответил: нет. Но вот что меня
сейчас тревожит: пока я в лагере был
предметом всей жестокости и всех
опасностей, которые лагерь представлял, я
мог говорить Богу: Прости им, они не знают,
что творят!.. И я знал, что Бог должен слышать
мою молитву, потому что я могу доказать ее
искренность тем, что я выношу, что я в
опасности смерти, меня бьют, мучают, я
голодаю... А теперь я на свободе. Те люди,
которые нас так дико мучили, может быть, не
раскаялись, не поняли; и когда я молюсь о них
Богу, может быть, Бог меня слушает, качает
головой и думает: чем же он Мне доказывает
искренность своей молитвы? Из такого покоя
легко молиться за врагов... Вот все что он
вынес из лагеря - тревогу: как ему молиться
во спасение мучителей, когда он больше не
мученик... Это предельный пример. И когда я
говорю, что он четыре года сидел - он мог бы