Страница 54 из 57
всех людей злой воли - мужество, духовную
силу мучимых, их смирение, их высокое
благородство, их постоянную внутреннюю
борьбу и непобедимую надежду, улыбку,
осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные,
разбитые сердца, оставшиеся непреклонными
и верными перед лицом самой смерти, даже в
моменты предельной слабости. Положи все это,
Господи, перед Твоими очами в прощение
грехов, как выкуп, ради торжества
праведности, прими во внимание добро, а не
зло! И пусть мы останемся в памяти наших
врагов не как их жертвы, не как жуткий
кошмар, не как неотступно преследующие их
призраки, но как помощники в их борьбе за
искоренение разгула их преступных страстей.
А когда все это кончится, даруй нам жить как
людям среди людей, и да возвратится на нашу
исстрадавшуюся землю
мир - мир людям доброй воли и всем
остальным".
Второй пример
- человека,
которого я очень близко знал. Он был старше
меня значительно, участник первой мировой
войны, где он потерял руку; он вместе с
матерью Марией Скобцовой спасал людей во
время немецкой оккупации - Федор
Тимофеевич Пьянов. Его взяли немцы в лагерь,
он четыре года там был, остался в живых.
Когда он вернулся, я его встретил случайно
на улице, говорю: Федор Тимофеевич, что вы
принесли обратно из лагеря, с чем вы
вернулись? - Я вернулся с ужасом и тревогой
на душе. - Вы что, потеряли веру? - Нет, -
говорит, - но пока в лагере я был жертвой
жестокости, пока я стоял перед опасностью
не только смерти, но пыток, я каждую минуту
мог говорить: Господи, прости им, они не
знают, что творят! И я знал, что Бог должен
услышать мою молитву, потому что я имел
право просить. Теперь я на свободе; наши
мучители, может быть, не поняли и не
раскаялись; но когда я говорю теперь:
Господи, прости, они не знают, что творят, -
вдруг Бог мне ответит: а чем ты докажешь
искренность своего прощения? Ты не
страдаешь, теперь тебе легко говорить... Вот
это тоже герой прощения.
И я глубоко уверен, что в конечном
итоге, когда мы все станем на суд Божий, не
будет такой жертвы, которая не станет в
защиту своего мучителя, потому что раньше,
чем придет время окончательного Страшного
суда над человечеством, каждый, умерев,
успеет на себя взглянуть как бы в зеркале
Божества, увидеть себя по отношению ко
Христу, увидеть, чем он был призван быть и не
был, и не сможет осудить никого. Рассказ
Гоголя о страшной мести: немыслимо, чтобы
кто-нибудь сказал: прокляни его, брось в
вечную пропасть!.. Вот моя реакция на это, и я
это пережил в известной мере.
А если в течение жизни человек
проклинал людей, ненавидел?
Я не знаю, но я не могу себе
представить, что перед лицом вечной муки
кто-нибудь сказал: пусти меня в рай, а его
прокляни на веки вечные!.. Я не могу себе
представить, чтобы человек, который о
другом скажет: прокляни его на веки вечные! - мог бы войти в рай.
Мы относимся к Евангелию как к
слову Божию. Предположим, христиане
спасаются вне зависимости от всего. Как
тогда относиться к тому, что Христос
говорит: Кто не будет крещен водою и духом,
тот не войдет в Царство Божие, кто не будет
есть Плоти и пить Крови Моих, тот тоже не
войдет в Царство Божие? В Евангелии есть
слова о геенне огненной. Если слово Божие
истинно, а я его ставлю под сомнение, то как
быть?
Поставьте это в параллель со
словами Христа, когда Его распинали: Он
прощал распинателей. Его слово твердо.
Нельзя забыть, что Он сказал: Я вам дал
пример, которому вы должны следовать... Я
думаю, что нельзя просто брать одну цитату и
на ней все строить.
Что касается крещения и
причащения... Если человек понимает, что он
делает, и отвергает Бога, это одно; но если
человек просто не имел доступа к
христианской вере? Скажем, тысячелетиями
где-нибудь в центральной Африке, в Америке
жили люди, до которых не дошла евангельская
проповедь; неужели они будут прокляты
просто потому, что им не посчастливилось
родиться на христианской земле? Митрополит
Московский Платон (Левшин) говорил: не
лишение таинства, а презрение к таинству
влечет за собой осуждение. То, что человек
лишен чего-то не по своей вине, его не
осуждает.
С другой стороны, они Евангелие
встречают не как книгу, потому что не у всех
есть возможность в руках его держать, а в
лице христиан. Можно ли сказать (я о себе не
могу этого сказать), что человек меня
встретит, посмотрит и подумает: в этом
человеке есть нечто, чего я никогда не
встречал среди неверующих и язычников!.. И
через мою личность - не слова, а личность -
подойдет к евангельской теме? Если мы
являемся как бы ширмой между Богом и людьми,
то невозможно осуждать невидящих. Слишком
легко было бы сказать человеку то или
другое; он возразит: а почему ты этого сам не
делаешь? Если это истина, если это правда,
почему ты не касаешься ее хоть пальчиком?..
Мы как бы заявляем своим поведением, своей
личностью, что мы устами-то исповедуем, но
жизнью не готовы исповедать. И отвечать
будем за это мы, а не тот, который из-за нас
не сможет поверить благовестию Христову.
Люди, встречавшие Серафима Саровского или
Сергия Радонежского, в них видели сияние
вечной жизни; а о нас что можно сказать? (Я не
говорю о вас лично, я говорю о себе или о
христианском мире в широком смысле.)
Святитель Игнатий Брянчанинов
причислен к лику святых. В своем «Слове о
смерти» он широко использует
святоотеческую литературу. Как относиться
к этому произведению - уже ныне
святоотеческому? Допустим, до канонизации
можно было бы отнестись с сомнением к его
"опыту о смерти", а сейчас, когда он
святой отец?
Я богословски не образован вовсе,
я знаю единственно святоотеческую
аскетическую литературу, потому что когда я
думал когда-нибудь стать священником, я
спросил отца Георгия Флоровского, что мне
делать, чтобы готовиться. Он ответил: читай
святых отцов первые пятнадцать лет, а потом
придешь и спросишь. И вот, я читал отцов
первые пятнадцать лет, а потом его спросил
дальше. И я думаю, что в святоотеческом
опыте очень много оттенков. Можно собрать
вместе все сказания одного или другого рода,
что в значительной мере зависит от того,
какой у вас склад. Амвросий Оптинский
говорил, что из сурового человека получится
только суровый святой, а из мягкого только
мягкий. Не потому что один хорош или плох, а
потому что святость не снимает
человеческих свойств. То, что я сказал
раньше о силе прощения, я с такой страстью
воспринимаю, что иначе не могу. У меня
глубокая, страстная уверенность, что если
человек скажет Христу: да, он был причиной
моего несчастья, но я его прощаю, - Христос
не скажет: Я - нет!.. Не могу просто в это
поверить.
Смерть
- такой знаменатель, при
котором любой земной числитель все равно
никак не умножает эту дробь. Если мы помним
о смерти, то грешить не будем. Но как помнить?
Мы забываем все время. Люди, которые
пережили то, о чем вы говорили, уже отмечены
как бы, у них и взгляд другой, а как только
забывают, они такие же, как мы...
Для начала можно себе напоминать,
когда вспомнится, и чем чаще себе
напоминать, тем чаще и вспоминаешь. Кроме
того, мы часто не помним то и другое, потому
что не живем в данную минуту; мы живем или
воспоминанием вчерашнего, или планами на
будущее, но в данное время очень мало кто
живет. Есть детский рассказ, как мудрецу
задали три вопроса: какой самый важный
момент в жизни? какой самый важный человек
на свете? какой самый важный поступок? Если
в три дня не дашь ответ, тебя высекут на
площади... Как во всех детских сказках, он
ходит туда-сюда, не находя ответа, и, наконец,
набредает на девчонку, которая сторожит
гусей. Та его спрашивает: что у тебя такой
несчастный вид? Он ей рассказал. - А в чем
дело? Очень просто: самый важный момент
жизни - теперешний, потому что прошлого нет,
а будущее не пришло. Самый важный на свете
человек - тот, с которым ты сейчас
находишься, потому что другого нет; а самый
важный поступок на свете - сейчас по
отношению к этому человеку сделать то,
что нужно.
У меня два случая были, из которых
я не то что научился, но которые просто меня
надоумили. Первый был на войне, во время
первых боев. Привели, помнится, одиннадцать
раненых солдат. Это был мой первый контакт с
людьми прямо с поля битвы. У них был еще ужас,
страх на лице. Я на них посмотрел и подумал:
я как можно скорее должен сделать для них -