Страница 41 из 349
ужас Страстной недели, иначе как облекшись в нашу обезбоженность, отождествив
Себя с нами в нашей оставленности. Вот мера Божией солидарности, и это, я
думаю, должно показать нам: что бы мы ни претерпевали, Его страдания больше
наших— Он страдает в нас, из-за нас и с нами. А раз так, то мы можем
вытерпеть гораздо больше, чем обычно терпим.
Так что будем просто смотреть в лицо жизни со всем мужеством и всей
решимостью, на которые мы способны, больше, чем мы способны, со всей
возможной нам открытостью. Будем принимать мелкие и большие страдания до
предела своих сил, чтобы отучиться от рабского страха перед тревогой и болью,
который разрушает нас. Воспримем из душевной и физической боли, из причастности
к гефсиманской муке, из ее понимания, воспримем от страдания и от смерти все,
что они несут, и тогда увидим, что можем поистине быть на земле народом Божиим.
То есть искупительным присутствием Христа, Который через страдание вошел до
предела в полную солидарность с нами, Который довел ее до полноты в Своей
смерти и Который через страдание, изнутри страдания, подобно тому человеку, о
котором я упоминал, приобрел божественную власть уничтожить зло, победить,
преодолеть зло, простить— и сделать реальностью Царство Божие: может
быть, на мгновение и вместе с тем навсегда.
Я сознаю, что говорил о своей теме ограниченно и отрывочно. Но примите то,
что я сказал, продумайте это, сопоставьте с тем, что сами знаете о страдании,
знаете о жизни и борьбе, с собственным опытным знанием мужества и веры и тогда
узнаете еще очень многое, чего я не знаю. И делитесь этим с другими! Потому что
нам нужна взаимная поддержка, чтобы стоять перед лицом общей трагедии
человечества, как и перед нашей собственной. А теперь я хотел бы призвать на
вас Божие благословение, и напоследок произнесем вместе Молитву Господню.
Пастырь у постели больного
Пастырь у постели больного58
Владыка, ты работал врачом и после пострига. Насколько пастырь должен
быть не только духовником, но и сиделкой, и врачом у постели больного,
умирающего?
Что бы ни думал священник о своей роли, ему эта роль как бы предписана и
навязана жизнью, потому что если он пастырь, то есть реально заботится о
тех людях, которых Бог ему поручил, то его непременно будут призывать, когда
возник какой-то кризис, будь то болезнь, будь то наступающая смерть кого-нибудь
в семье. И болезнь— один из самых серьезных кризисов, потому что она
ставит человека перед лицом целого ряда положений, о которых здоровый большей
частью не думает. Во-первых, болезнь ему ясно говорит о том, что он смертный. Я
говорю не о преходящей простуде, но когда человек заболевает сколько-нибудь
серьезно, то— справедливо или нет— вкрадывается мысль: значит, я
над собой не имею власти, я не могу помешать болезни мною овладеть, значит, я
не смогу, если она мною овладеет до конца, избежать смерти… Это первый вопрос,
который, может быть, не так ярко формулируется, но что-то такое проникает в
сознание человека.
То есть он не только нуждается тогда в пастыре, но и особенно открыт?
Он особо открыт, если пастырь сумеет ему помочь эти переживания высказать.
Если пастырь к нему подойдет и будет говорить: «Вот, вы сейчас заболели, вы
должны понять, что за болезнью, может быть, смерть идет…»— то, конечно,
человек замыкается. У меня был опыт в этом отношении.
Во время войны в нашей части был католический священник, который считал, что
всякий раненый солдат или офицер может умереть в любую минуту, и единственная
его, как пастыря, задача— раненого отысповедовать и причастить: раз он
причащен, пусть умирает себе спокойно… Он приходил к каждому раненому,
становился у ног постели и долго на него смотрел. Через некоторое время этот
несчастный начинал ерзать, тревожиться: «А в чем дело, почему вы на меня так
смотрите?» —«Ты же ранен, ты смотрел свою температуру?» —«Да».
—«Плохая она». —«Доктора говорят, что это естественно».
—«Доктора всегда так говорят, чтобы успокоить больного. Ты же знаешь, что
можно и от небольшой раны умереть, если она загноится». И так он продолжал
разговор, пока не загонял несчастного раненого в угол, исповедовал,
причащал— и уходил, говоря мне (тогда— врачу): теперь ваше дело, я
все свое сделал… Конечно, если священник будет так подходить к несчастному
больному, то он его только напугает, тот закроется. И слишком часто, когда
священник навещает больного, это рассматривают как предостережение: быть может,
смерть у порога.
Но если священник имеет опыт болезни, либо потому что сам болел, либо потому
что сумел видеть тех людей, которые болеют вокруг него (видеть— не
так просто, это не зависит от того, что у тебя глаза есть,— надо уметь
посмотреть), то и тогда есть целая— ну, не наука, а искусство. Наши
отношения с людьми должны быть таковы, чтобы наш приход в дом воспринимался
просто и с радостью. Это означает, что пастырское попечение о больных должно
начинаться, когда люди здоровы, начинаться с установления простых, дружеских
отношений.
Для того чтобы так, душевно, подойти к человеку, нужно громадное внутреннее
целомудрие, нужно быть в состоянии посмотреть на человека как на икону, на
живую икону, к которой ты подходишь с глубоким уважением, с благоговением и по
отношению к которой ты будешь действовать, как действовал бы в храме по
отношению к писаной иконе. То есть— молитвенно, благоговейно, чутко, смиренно,
трепетно и прислушиваясь изо всех сил к тому, что в человеке есть, что он может
сам сказать, но и к тому, что Дух Святой в нем совершает. Внутреннее молчание
священника, его способность встречать человека на какой-то глубине, очень
важна, потому что болезнь— это момент изумительной встречи с человеком.
Интересно, что ты говоришь о молчании. Значит, вопрос не только в слове,
не только во внешнем подходе, но во внутреннем отношении к человеку, которое
может поддержать и озарить больного.
Самое главное— отношение и твое присутствие, так чтобы больной
не чувствовал, что ты только ждешь момента, когда сможешь уйти по другим делам.
Мне вспоминается случай из моей работы в психиатрической клинике. Один
больной провел там шесть месяцев и ни разу ни слова не ответил ни врачу, ни
сестрам, ни приходившим родным. Я, припомнив беседу с одним психиатром,
попросил начальника отделения дать мне возможность с ним сидеть. Я с ним
сиживал три, четыре, пять, шесть часов подряд без единого слова— я просто
сидел, и он сидел. После десяти дней или двух недель он вдруг ко мне обратился
и сказал: «Зачем вы все эти дни и часы со мной сидите, в чем дело?» И с этого
началось его выздоровление благодаря тому, что он смог с кем-то заговорить. Это
психопатологический случай. Не все мы— патологические случаи в таком же
смысле, но все мы замкнуты в себе. У каждого из нас есть сердцевина, которую мы
боимся открыть другому человеку. А вместе с тем, если мы не откроемся (я не
говорю о тех глубинах, куда только Бог имеет право заглянуть), если человек не
приоткроет тех глубин, где происходит внутренняя борьба между светом и тьмой,
между жизнью и смертью, между добром и злом, то твое священническое присутствие
с точки зрения его болезни никакой пользы не принесет.
У меня есть близкий пример тому, правда, еще из моей врачебной работы.
Помнится, на войне, во время первых боев, привели одиннадцать раненых солдат.
Это был мой первый контакт с людьми прямо с поля битвы. Они были еще охвачены
страхом. Я подумал: я должен как можно скорее сделать для них— для
каждого— что могу, чтобы следующий не ждал слишком долго… Я работал как
можно быстрее и отправлял их в больничную палату. Потом пошел туда и обнаружил,
что я ни одного из них не могу узнать: ведь я смотрел на их раны— на
грудь, на ноги, на живот, на плечи, а в лица не вглядывался, никто из них не
был ранен в лицо. И они все оставались в состоянии шока, потому что они его не
изжили. Когда была приведена следующая группа раненых, я, наученный первым
опытом, решил, работая руками, с ними разговаривать (можно сделать руками очень
многое, пока говоришь и смотришь на человека). Я каждому смотрел в лицо и
задавал вопросы, потом, глядя, конечно, на свои руки и на его раны, делал то,
что надо. Я спрашивал: «Как тебя зовут? Где тебя ранило? Очень ли было страшно?»—