Страница 106 из 124
Архиерейский Собор 2004 года так определил актуальную задачу церковной жизни: «Для развития свидетельства Церкви современному миру, обретения ею достойного положения в обществе и укрепления церковного авторитета, а также для развития богословия и образования следует активизировать диалог и взаимодействие со светской культурой и наукой» [364]. Для того, чтобы осуществить такое взаимодействие необходимо ясно сознавать, с чем мы будем взаимодействовать. И здесь появляется чисто богословский вопрос: «А что же такое культура? Каково богословское содержание этого понятия?» Такой вопрос может вызвать недоумение, кажется, нет более расхожего сегодня слова, чем культура. Но как раз частое (по любому поводу) употребление этого слова свидетельствует о том, что подлинное содержание этого слова в таком мало осознанном словоупотреблении затирается, смещается и переносится на то, что собственно культурой не является или, наоборот, из культурных явлений исключаются как раз те, которые имеют к ней непосредственное отношение.
Даже, когда серьезные люди пытаются точно определить содержание культуры, то и тогда в определениях царит разноголосица. Недавно я присутствовал на собрании вновь созданного союза деятелей культуры. Когда же возник вопрос о том, как определить их деятельность, то обнаружился странный парадокс: те, кто всю жизнь занимался культурой, не могли договориться по поводу того, чем же они собрались заниматься. Загвоздка была в том, что не могли найти согласия в определении самой культуры. Кто-то даже в этом почтенном собрании, специально изучавший этот предмет и занимающийся философией культуры, сказал, что имеется более пятисот определений культуры.
И тут возникает вопрос: какое же из этих определений мы выберем для того, чтобы делать общее дело? И вообще возможно ли даже обсуждение этой темы, если у нее нет четкого определения? Ну, если люди, специально занимающиеся вопросами культуры и думавшие о том, как определить это явление, не могут найти согласия, то чего же мы можем ожидать от всех остальных людей? Между тем там, где появляется человеческое сообщество, всегда возникает, хотя бы в своих начатках культура – и это понятно, ведь человека вне культуры не существует. Поэтому очень странно, что до сих пор, мы не смогли точно определить, что же такое культура, если вне ее лона человек не может стать человеком. Стало быть, мы не смогли четко определить то главное, что и делает нас людьми.
Это совсем не простая задача, и я очень хорошо понимаю, что сейчас не смогу этого сделать, ибо дать полное определение культуры возможно только, исходя из целостной богословско-философской концепции культуры, но на сегодняшний день такой концепции еще не имеется. Да и концепция эта может родиться только из целокупного мировоззрения, которое смогло бы нам ответить на вызовы времени. А эту задачу можно будет осуществить только в соборном творчестве. Однако представляется необходимым наметить все-таки некоторые пути разрешения этой весьма актуальной сегодня задачи, потому что все кризисные проблемы современного человечества являются в той или иной мере, результатом непонимания своих задач в культурном устроении жизни.
В связи с этим возникает вопрос об иных воспитательных подходах в культурных институтах и здесь необходимо затронуть такую животрепещущую проблему, как введение в образовательный курс основ православной культуры. Если мы сами не совсем понимаем, что такое культура, то как мы можем преподавать ее основы и как мы можем отстаивать право ее преподавания, если не знаем: на что мы имеем право? Поэтому необходимо выяснить существо дела между собой, прежде чем выносить эту проблему на суд других.
Материал, использованный в книге, независимо от авторской интерпретации, должен был показать всякому мыслящему человеку, что проблема культуры не так проста, как она кажется на первый взгляд. В виду той двойственности, которой неизбежно наделена всякая культура, однозначные богословские ответы здесь неуместны. В понимании процесса необходимо будет оттолкнуться от некоего идеала культурной деятельности. Только тогда мы сможем приблизиться к пониманию проблемы и сделать правильные оценки, когда у нас будет образец, с которым мы можем сравнивать то, что увидим в этом процессе.
Культурная деятельность
как священнослужение
Культурная деятельность человека, по существу изначально поставленной перед ним задачи, является изменением мира, предвосхищающим его конечное преображение. Это прямо вытекает из задачи изменения самого человека, из его обожения. «Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим. 8, 19–21) – говорит об этой задаче апостол Павел. Израиль и Ветхий, и Новый призван был сделаться «царственным священством и народом святым» (Исх. 23, 22; 1 Петр 2, 9), освящающим все сферы жизни. «Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте» (1 Фес. 5, 23), – наставляет фессалоникийцев апостол Павел. Но освящение человека, его обожение невозможно в отрыве от освящения всей его жизни. «Все, что вы делаете, словом или делом, все делайте во имя Господа Иисуса Христа» (Кол. 3, 17). Таким образом, человек, фактически, призывается к священнодействию в культуре. Человек образ и подобие Бога-Слова, и та жертва словесная, к которой он призван в культурной деятельности изначала (первое дело, порученное Адаму, состояло в наречении имен), есть священная жертва такого культурного служения [365]. Человек наполняет и ответственно исполняет свое культуротворческое служение в соработничестве с Богом.
И как бы мы не относились к самосознанию русских писателей и поэтов, называвших свое творческое служение пророческим – сам факт наличия такого творческого самосознания [366] свидетельствует о том, что литературное творчество понималось ими как священнослужение. Русские религиозные философы культуротворческое служение сравнивали с монашеской аскетической практикой. «Я думаю, – пишет православный богослов Оливье Клеман, – что самое гениальное, что было у русских философов первой половины нашего века, это то, что они взяли из монашеской практики тему преображения человека и приложили ее к сферам культуры, общества, истории, чтобы показать, как реализуется в христианстве возможность преображения культуры и истории» [367].
Основанием для такого понимания роли человека в культурной деятельности является сакрализация в Православии царского служения. Царь является внешним епископом Церкви, осуществляющим священнослужение во всех сферах общественной жизни, начиная с государственной. Он посвящался, поставлялся на это служение через помазание и венчание на царство. Общественное служение можно назвать культуротворческим служением, потому что все общественные институты в совокупности составляют то, что и является в истинном понимании сферой культуры.
Но в царе, как сугубом представителе этого внешнего культуротворческого служения Церкви, получали посвящение и все те, кто помогал ему осуществлять это служение. Через царя освящалась и сакрализовалась вся культурная деятельность человека, все общественные институты и все служители этих институтов. Это подтверждается и тем, что всякого крещаемого до совершения погружения помазывают маслом (миропомазание совершается позже).
По мнению литургистов, это священнодействие – есть посвящение на царское служение, по образцу того помазания, которое производилось над первыми еврейскими царями. На какое же царское служение посвящается крещаемый, если заведомо известно, что такой государственной власти он никогда не получит? Стало быть, само царское служение понимается в Православии более широко, как культуротворческое служение – и именно на такое служение и посвящается крещаемый через помазание маслом.
Если христианин вынашивает в себе образ нового человека, – Христа, первосвященника, царя и пророка, то он не может хоть в какой-то мере не быть и священником, и царем, и пророком. Реализация этих служений зависит только от того, в какой мере реализован сам образ Христа. Одним словом служение в культуре, как важнейшая часть царского служения, есть неотъемлимое и органичное свойство христианской жизни. В Евангельском чтении в неделю страшного суда (см.: Мф. 25, 31–46) осужденными оказываются не те, кто совершил страшные преступления, а те, кто не совершал дела милосердия. Дела милосердия – это то, что соединяет людей в общество, что является основанием общественной деятельности и культурного строительства.