Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Ответ на этот вопрос полностью зависит от того, как оценивать позднее творчество Иванова. Если ста­вить его так же высоко, как и раннее творчество, или даже выше, то сторонники ивановского учения о ре­лигиозном символизме должны будут взять его под защиту Памяти, не забывая при этом, что, согласно Иванову, Воспоминания также имеют право на суще­ствование «на дворе» поэзии. Если оценивать его творчество иначе, то позднюю лирику Иванова нуж­но будет причислить к идеалистическому символиз­му, корни которого, конечно же, только в психоло­гии, и, следовательно, такая оценка покажет отноше­ние Иванова к Вере в совершенно ином свете, чем это следует из моего прочтения поздних стихотворе­ний Иванова. Искусство — всегда судья жизни.

В поздних стихотворениях Иванова нет ничего риторического, орнаментального, пышного, доходя­щего почти до искусственного, в отличие от сборни­ка «Сог Ardens», где все это присутствует. Усиление философской составляющей так же заметно в поэме «Человек», как заметно упрощение формы выраже­ния — в том, что касается и выбора образов, и рит- мико-метрической канвы, — в «Римских сонетах» и «Римском дневнике». Забыты все прежние формы, навеянные литературоведческими изысканиями и преклонением перед старыми мастерами. В поздней лирике Иванова больше нет венков сонетов, канцон, триптихов, газелей, стихотворений в «старофранцуз­ском» стиле. Словесные оболочки стихотворных душ уже не оставляют впечатления пышных нарядов в складках; теперь они настолько просты и скромны, что сбытые в них переживания поэта предстают во всей своей метафизической наготе. Отчетливее всего эта перемена стиля проявилась в продолжении темы «Любовь, смерть и воскресение». Голос дионисий- ской «весенней» страсти, желающей воскресить воз­любленную, в котором, правда, всегда был слышен не вполне христианский протест против ее смерти, раздается все реже и почти умолкает в отдельных поздних стихотворениях. В бурной жизни Иванова наступает священное затишье. В праздник всех свя­тых поэт слышит в себе голоса ушедших и, даже не видя их лиц, чувствует, что в его душе оживает их дыхание.

Он видит, как на могилы корзинами прино­сят розы, и в одном прекрасном коротком стихотво­рении размышляет о том, что цветочные приношения нужны не умершим, а еще живым. Путь к могиле как путь в вечность каждому дарован Богом. Если мы им пренебрегаем и забываем его, мы поддаемся недугу «посюсторонности» своей жизни, огорчая этим мерт­вых, которые хотят нам помочь и которым даровано вечное цветение в рожьей памяти.

Обрисовав смиренные настроения Иванова на склоне лет, в заключение я хотел бы привести одно из самых прекрасных его стихотворений, которое можно признать глубочайшим изображением жизни Иванова и которое существует также в неплохом не­мецком переводе. Оно было написано 28 февраля 1944 года и опубликовано в «Римском дневнике».

Я посох мой доверил Богу

И не гадаю ни о чем.

Пусть выбирает Сам дорогу,

Какой меня ведет в Свой дом.

А где тот дом — от всех сокрыто;

Далече ль он — утаено.

Что в нем оставил я — забыто,

Но будет вновь обретено,

Когда, от чар земных излечен,

Я повернусь туда лицом,

Где — знает сердце — буду встречен

Меня дождавшимся Отцом.

Проблема формы в искусстве

Иванов, человек разносторонних дарований, кото­рый всю свою жизнь без малейшего намека на диле­тантство неустанно работал в таких несхожих облас­тях, как теология, философия, филология, история и теория искусства, прежде всего был поэтом. Его глу­бочайшие размышления посвящены проблеме стихо­творения. В 1938 году он написал развернутое эссе «Мысли о поэзии». Во время войны он его перерабо­тал и расширил. Еще больше, чем сочинения сборни­ка «По звездам», требуют внимательного прочтения эти тридцать страниц. Если же читать бегло, можно легко поддаться заблуждению, что в своих послед­них размышлениях Иванов противоречит сам себе.

В своей статье «Две стихии в современном симво­лизме» он, как представитель религиозного (реали­стического) символизма, упрекал идеалистический символизм в том, что он «слишком увлекается фор­мальной стороной и легкомысленно относится к со­держанию высказываний».

Однако в последнем эссе встречаются фразы, в которых, судя по всему, утверждается ровно проти­воположное. «...Принцип этого последнего Искусст­ва^ его альфа и омега — форма. <...> ...В поэзии форма — всё; и всё, самое задушевное и несказанное, претворяется без остатка в эпифанию формы, кото­рая озаряет и обогащает душу полнее и жизненнее, чем какое бы то ни было „содержание"...» Как при­мирить это противоречие? Изменил ли Иванов свои взгляды или лишь выразил их по-новому, так что сложно установить смысловое тождество обоих вы­сказываний? В пользу последнего предположения свидетельствует тот факт, что «Мысли о поэзии» на­чинаются, подобно ранним статьям, с указания на магически-религиозное происхождение искусства, и в особенности поэзии.

«Первоначальный стих — заклинание. В заговоре ни одного слова ни опустить нельзя, ни переставить, ни подменить другим словом: силу потеряет заговор». Древнейшим из заклинаний Иванов называет чародей­ный напев (incantamentum, ёлф5г|). Из напевной во­рожбы вышел стих, как устойчивый звуковой состав размерной речи. Эту священную речь понимали лишь боги, волхвы и заклинатели, владевшие языком богов, но обычным людям она была недоступна. Волхвы и заклинатели не были заинтересованы в том, чтобы их общение с богами было понятно посторонним. Оно должно было казаться им тайной, и слушатели благо­дарно так и воспринимали не внятную им речь.

Нечто подобное происходило и в церкви в первые века ее существования. Пророки, вероятно, пропове­довали общине, одновременно беседуя с ангелами. Эти речи община выслушивала, также не постигая их тайного смысла.

По мнению Иванова, это магическое происхожде­ние стиха уберегло его вплоть до настоящего време­ни от искушения переплавить его наследственный чекан в ходячую монету обиходной речи. Истинный стих остается доныне «замкнутым в себе организ­мом, живущим как бы вне общей, быстротекущей и забывчивой жизни своею иноприродною жизнью». Наполненный, как и всякий живой организм, тайны­ми целесообразностями и соответствиями, истинный стих отличается внутренней формой своего словес­ного состава и морфологическим принципом своего строения от других речевых образований. Этим несо­мненным своеобразием поэтической речи объясняет­ся то влияние, какое оказывает хороший стих на душу человека; при малейшем изменении звуковой ткани и словесных сочетаний производимый им эф­фект будет иным. Это верно как для стиха, так и для мелодии, которую можно «вариировать», но ее един­ственного очарования, ее безглагольной вести нельзя передать иным сочетанием тонов и иным ритмом.

Вышеупомянутые представления о религиозных истоках искусства, о жизнесозидательной силе рап- содов-теургов и их последователей, античных по­этов, явно испытали на себе влияние учения Платона о вдохновении; оно требует, чтобы личные мотивы и своеволие подчинились объективной истине; только от нее может вспыхнуть подлинное вдохновение.

Первый протест против такого принуждения по­эта к объективности заявил отважный певец VII века до P. X. Архилох, которого в древности не только сравнивали с Гомером, но и приравнивали к нему. Не должен ли был Иванов относиться к этому новатору, не желавшему ничего знать об объективной истине, а своевольно и вызывающе рассказывавшему о своей личной жизни, о войне и любовной жизни, как к тому, кто испортил высокое искусство поэзии, и от­вергать его? Признаться честно, художественные за­слуги Архилоха весьма велики и признаны в истории поэзии. Подслушанные на народных празднествах и введенные в поэзию ямбы, которые сочинял Архилох, имеют особое значение. Они стали главным мет­ром всех сценических диалогов и встречаются даже в пушкинских эпиграммах. Но достаточно ли этих за­слуг, чтобы простить Архилоху его разрыв с магиче­ски-религиозными основами высокой поэзии? Суть этой непростой проблемы Иванов ясно осознал и так же четко сформулировал. Поэтому он задает вопрос: «Каким же чудом это зыбучее, прихотливое, обособ­ленное, беззаконное показалось потомству нечуждым некоей объективной правды, было признано „вдохно­венным" сообщением?» Исходя из ивановской тео­рии религиозного символизма, вероятно, следовало бы предположить, что он сочтет это невозможным. Но Иванов соглашается с этим мнением.