Лекции

Скажите мне, может быть я не прав, может быть эти вопросы не повисли, на них есть ответы, — почему сознание выделилось из реальности, почему оно отражает реальность, почему оно может отразить реальность.

У Хайдеггера познание имеет фундамент, оно фундировано тем, что присутствие, познающее, в своем основании — это бытие–в-мире, исходно умеющее быть в мире и потому имеющее доступ к сущему как внутримировому и только как внутримировому. Раньше познания — забота, развертывающая, артикулирующая изначально уже имеющееся отношение к сущему. Познание — форма экзистенциальной заботы присутствия, принадлежащего к миру. В этом свете вопрос, есть ли вообще вне нас мир, какова его реальность — вопрос, который ставит присутствие, которое есть по своей сути бытие–в-мире, ему не свойственно быть в мире, а оно бытие–в-мире, — в этом свете вопрос о реальности внешнего мира бессмыслен. Вдвойне бессмыслен потому, что не удосужился спросить и о мире: что он, охватывающее целое или сумма то плюс это плюс еще то. Мир без кавычек разомкнут, открыт для присутствия просто потому, что присутствие есть — открыт для познания и поведения; «мир» в кавычках — в который падает присутствие — тоже в возможности, тем самым уже открыт. Еще когда, конечно, будет принято решение, что по–настоящему этот мир есть реальность, с ее слоями, realia, realiora, realissima, реальным, более реальным, реальнейшим — это высокое, божественное, — но фундамент не только с самого начала уже заложен, но даже и забыт: познанию кажется, что оно начинает «без предпосылок», само из себя, из своей чистой познавательной природы.

Мир, феномен мира, к которому исходно относится присутствие, — вот то, внутри чего только и имеет шанс появиться познание — но нет, оно начинает словно на пустом месте, с нуля и промахиваясь мимо мира ставит вопрос о «реальности» «внешнего мира». Занимаясь этой проблемой, познание загоняет себя в неразрешимую путаницу; или оно ставит вопрос таким вызывающим образом — есть ли внешний мир, — для того чтобы хоть так, радикальным способом, выпутаться из своей путаницы.

Кант в «Критике чистого разума» называет скандалом для философии и для здравого человеческого рассудка, что до сих пор доказательства «существования вещей вне нас» такого, чтобы был побежден всякий скепсис, до сих пор еще нет. Кант такое несомненное доказательство предлагает. Оно вот какое. Посмотрите: всё меняется, время это такая вещь, что ничто не остается неизменным. Но: видеть, что все меняется, можно только потому, что есть точка отсчета, не меняющаяся. Где эта точка? В себе я вижу только смену представлений — но их рамка время остается постоянной. Не я делаю время, надо думать, наоборот, я во времени — и вот пожалуйста, при том что все меняющийся поток, вне его, вне меня время показывает, что по крайней мере одно есть прочное. Опыт расположения меняющихся представлений в постоянных рамках, рамках времени, выявляет два разных, но равновеликих, равноизначальных: меняющееся «во мне» и устойчивое «вне меня» — реальность. Вот. Доказано. Скандал преодолен. Скандал, считал Кант, в том, что до него доказательства реальности внешнего мира не было. Теперь стало. Теперь надо ходить вооруженным кантовским доказательством, а то без него опять реальность внешнего мира потеряется. — Или скандал по настоящему в другом, не что доказательства реальности внешнего мира до сих пор нет, а что снова и снова таких доказательств ищут?

Сначала сами допустили, положили что‑то, независимо от чего должен существовать «мир», а потом начали искать мостов? Как положили, с какой стати положили, почему придали ему — сознанию — свойство быть отражением мира вне мира, со стороны на мир глядящего? (Но совсем не так со стороны, как в опыте, о котором я читал прошлый раз на паре «Чтение философии», когда глядящее извне мира и увидевшее мир странным не отражало мир и не познавало его, наоборот, мир вдруг плотно закрылся для познания, без всякой надежды снова к познанию для такого взгляда со стороны вернуться.) Мир со стороны познающего, которое заранее обособлено от мира (отразило его), вроде бы и должен теперь нуждаться в том, чтобы его как‑то вернули тому, что от него обособлено, — но ведь не об этом надо по–настоящему думать же, конечно, а о том, как получилось, почему обособление? Не доказательства реальности мира оказываются недостаточными, а недоопределен способ существования самого этого доказывающего и добивающегося доказательств сущего. Кто требует доказательств, кому стало мало доказательств?

Поскольку все доказательства реальности внешнего мира, и кантовское в том числе (доказано время вне меня, но реально ли время?), — все доказательства как‑то хромают, есть выход: просто верой принять (вспомним опять Соловьева, который весь круг этих рассуждений проходит), поверить в реальность внешнего мира. Поверить можно, хотя Соловьев скажет, что это не то, что надо самоочевидно достоверное доказательстве. Но дело вот в чем: апеллировать к вере — ведь это значит всё равно, что мост от фактов сознания к внешней действительности требуется, всё равно, значит, субъект сам по себе, когда у него еще веры нет, изолирован. Значит, всё равно: мимо феномена изначального бытия–в-мире промахнулись. Вера в реальность «внешнего мира», или суеверие, доказательство этой реальности, убедительное или ошибочное, постулирование этого мира — все эти усилия делаются оттого, что заранее уже поставлен субъект посреди мира или рядом с миром, но сам без мира, который какими‑то своими операциями обеспечивает себе мир. Когда он наконец обеспечит, то завяжет отношения с миром, его бытие–в-мире будет стоять на его концепции, убежденности, рассуждении, на его вере — а на самом деле и концепция, и убеждение, и рассуждение, и вера — это уже модусы, производные исходного бытия–в-мире.

Настоящий вопрос не в том, как бы умудриться доказать существование реального внешнего мира, а в том, почему присутствие как бытие–в-мире имеет тенденцию сначала похоронить внешний мир, отразить его — ведь чтобы начать зеркально отражать, надо сначала отразить в смысле оттолкнуть от себя, от себя центрального и единственно достоверного, т. е. уронить мир в небытие, — откуда такая тенденция, — а потом воскрешать этот похороненный, отраженный мир доказательствами его реальности. Вот загадка! Почему у него тенденция оставить себе несомненной наличностью только «внутреннее», что это такое «внутреннее», содержание сознания? Ах на самом деле загадка. Сначала сокрушают исходную принадлежность к миру, остается изолированный субъект, неразрушимый остаток, а потом из него устанавливают связи с гипотетическим «миром».

Тонкости, ума, прозрений в этих доказательствах, как мы видели у Соловьева например, недостатка нет. Беда в том, что почему‑то не задумываются, как, откуда получено то, где база познания, субъект, сознание. Соловьев с каким‑то азартом растаптывает мошенника, декартовского субъекта, который просовывается туда, где есть только что? — только чистое сознание с его наличным содержанием! Но как правильно заметил кто‑то, чем сознание лучше субъекта, откуда эта область изолированного сознания соткалась? Можно потом сколько угодно усовершенствовать концепцию сознания — мало поможет: в принципе откуда взялась его область, его пространство? — Субъект, сознание, этот главный деятель Новоевропейской истории, не хочет ставить себя под вопрос. Реализм и идеализм — только две руки этого субъекта, сознания, которые кажется движутся разными движениями, но делают для него одно дело, по–своему и по–разному обеспечивают ему, сознанию, его уникальное, специальное положение в мире, — и материализм лучше и вернее служит сознанию, чем идеализм, потому что — почему?

Пора, 2 (12.9.1995)

Часть 1

Обыкновенное и уводящее от времени понимание времени как пространства для выполнения программ явно не естественно, оно должно быть разобрано (разбор во всех смыслах, как кирпичную стену разбирают). Подозревать здесь можно пафос, почти восторг, с каким встречают (не всегда, правда) новый день, как радуются выигрышу в лотерею: снова ни за что, не заработанная, просто подаренная возможность разместить то что мы имеем, наше экономическое или интеллектуальное хозяйство. Когда новый день встречают угнетенно, то за этим стоит опять то же восприятие времени как возможности, но которая не может быть использована: «солнце светит для других, но не для меня».