Страница 17 из 31
"Я тогда носил прическу по тогдашней моде, т. е. у меня спереди волоса были взъерошены и стояли как петушиный гребень. Она подошла ко мне и взялась за мои волосы. Ну, думаю себе, наконец, дождался потасовки; но она, вместо того, только пробрала мне спереди по средине пробор и старалась волоса мои заложить мне за уши.
— Вот вам так лучше идет, сказала она мне. — Как вам было бы хорошо эдакое длинное платье до земли, волоса бы длинные, как это было бы вам прекрасно!
"Мысль, не о саване ли она мне говорит, блеснула в уме моем. — Елена Афанасьевна, скажите Бога ради, что вы такое говорите мне? спросил я ее. — Уж не умереть ли мне и не саван ли вы разумеете под длинным платьем?
"Но она мне ничего не отвечала, а только продолжала толковать, что мне было бы к лицу длинное платье и длинные волосы.
"Я обратился к келейнице:
— Не знаете ли вы, что она мне такое говорит?
— Да, должно быть вам монахом, отвечала она.
"Я с досады даже плюнул; ну, какой я монах! Мысль о монашестве и в голову мне не приходила; да и монахов я терпеть не мог.
"Наконец, я стал прощаться с Еленою Афанасьевной. Она, взяв с тарелки пять ржаных сухариков, подала мне: это вашим больным, сказала она.
— Но кто же у меня больные? спросил я; — у меня, слава Богу, все здоровы!
— Это вашим больным по сухарику, опять повторила она: — а это вам, прибавила. И стала насыпать мне во все карманы пряников и орехов.
"Чудная была жизнь этой Елены Афанасьевны, как мне после рассказывали. Она была дочь Арзамасского воеводы. Когда достигла совершенных лет, отец ее вознамерился сочетать ее браком и стал предлагать некоторых женихов; но ее девственная душа давно уже избрала себе единого небесного Жениха, гнушаясь всяким земным браком; все стремление, вся любовь ее чистого сердца были устремлены к Богу, и одно было ее пламенное всегдашнее желание, чтобы соблюсти девство и провести жизнь в какой-нибудь иноческой обители. Поэтому на все предложения отца она отвечала отказом и умоляла его благословить ее на монастырскую жизнь. Отец не хотел и слушать; то угрозами, то ласкою принуждал ее исполнить его волю. Так продолжалось несколько времени. Отец был неумолим, а бедная Елена молилась и ждала, чтобы Сам Господь устроил желание ее сердца.
"В это время приехал в Арзамас в Алексеевскую общину известный старец Саровской пустыни отец Назарий. Елена Афанасьевна обратилась к нему с просьбою дать ей совет, что ей делать?
— Молиться и просить Бога, чтобы Он смягчил сердце отца, отвечал старец, — без воли отца тебе нельзя поступить в монастырь: ты знаешь, без письменного вида тебя нигде не примут; а кроме отца кто же тебе его может дать? Попробуй еще просить его, быть может, Господь тебе поможет.
— Я уже сколько раз просила его; но он неумолим, и слышать не хочет об этом, грустно отвечала Елена.
— Есть еще средство избавиться тебе замужества, сказал по некотором раздумье старец. — Но только не знаю, есть ли в тебе столько твердости, столько любви к Богу, чтобы решиться на это, — потому что вместе с этим нужно решиться на всевозможные лишения, укоризны и даже самые побои. Если ты чувствуешь в себе столько мужества, чтобы решиться претерпеть все это, то мзда великая ждет тебя от Бога; а ежели нет, то лучше уж покориться отцу. И замужем можно угодить Богу.
"Елена отвечала, что она готова не только терпеть побои, но даже самую смерть, лишь бы избавиться от ненавистного ей брака и беспрепятственно в чистоте работать Господу.
— Но какое же это средство? спросила она.
— Притворись помешанной! отвечал старец. — Но только опять повторяю: положив руку на рало, уже не должно возвращаться вспять; ты должна положить твердое намерение претерпеть все до конца жизни, и помни, что Сам Жених твой Господь о ангелами и всеми святыми свыше взирает на твой подвиг, и за каждую минуту твоих поношений, твоих страданий готовит тебе нетленные венцы в вечной жизни. Непрестанно проси Господа и Его Пречистую Матерь, чтобы Он укреплял тебя в твоем подвиге и я недостойный буду молиться о тебе да совершишь до конца свое намерение.
"Отец Назарий своими мудрыми наставлениями еще более утвердил ее в любви Божьей и дал совет, как поступать ей.
"Спустя немного времени после свидания ее со старцем, выискался какой-то очень выгодный для видов ее отца жених из числа окрестных помещиков, и отец решительно стал требовать от Елены согласия на замужество. Она было стада отказываться; но отец еще более настаивал, угрожая проклятием за ее противление. Наконец она согласилась. Их обвенчали и из церкви привезли в дом ее родителя, где был приготовлен обед и приглашены были гости. У жениха не было в городе своего дома, и жил он в поместье: поэтому и свадьба была в доме воеводы. Дом этот был одноэтажный, а пред домом на немощенной улице стояла большая грязная лужа. Во время обеда все были веселы, все радовались, глядя на новобрачных, а более всех был счастлив ее отец, что исполнилось его желание. Но скоро радость его и гостей обратилась в печаль. Среди обеда новобрачная вдруг вскрикнула, бросилась из растворенного окна на улицу, легла в лужу и начала в ней барахтаться. Все присутствующие были поражены, как громом; пришедши в себя от изумления, некоторые повыбежали на улицу, чтобы помочь Елене вытащили ее из лужи; дорогое платье ее было все в грязи, а она сама коверкалась, кричала, рвала на себе волосы и украшения, смотрела на всех бессмысленными глазами и дралась с теми, которые были у близ нее. Все признаки были, что Елена помешалась.
Отец был в отчаянии; гости стали разъезжаться; новобрачный объявил, что он сумасшедшую не возьмет себе в жены, и поспешно уехал; по городу разнеслась молва, что дочь воеводы под венцом испортили. Елена осталась в доме отца и жила так несколько времени, — днем проказничала, а ночь всю проводила в молитвенном подвиге. Когда умер отец, проказы ее еще более увеличились, и она ими так надоела своим братьям, что они бедную Елену выгнали из дома в одном платье. Между тем в городе носились уже слухи, что Елена притворяется помешанной; некоторые монахини Алексеевской общины знали, зачем она приходила к отцу Назарию и что он ей советовал; от этих монахинь узнали некоторые в городе. Слух этот дошел до ее мужа, он взялся исправить Елену, и когда братья выгнали ее из дому, он взял ее к себе в поместье, — и тут-то начались ее страдания за чистоту и любовь Божью. Он сначала ласками старался уговорить ее, чтобы оставила мнимое юродство и начала брачную жизнь; потом, видя непреклонность ее намерения, он уже мучением хотел заставить ее исполнить его волю. Вбивши в стену железное кольцо, он раздевал Елену до нага, за косу привязывал к этому кольцу, бил ее палкою или кнутом до тех пор, пока или сам выбивался из сил, или страдалица лишалась чувств.
Но, изнемогая телом, она не изнемогала духом, и никакие мучения не могли поколебать ее твердого намерения, так что и сам мучитель, видя безуспешность свою, ночью, зимой, вытолкал ее навсегда из своего дома на улицу. Елена стала ходить по городу, не имея ни крова, ни пристанища, днем осыпаемая насмешками, а ночь, страдая от холода и непогоды. Так она сама после рассказывала про себя: "много я натерпелась в это время, а в особенности в зимние ночи: на мне было одно только платье, да и то худое, и я дрожала от холода, и много раз думала, что не доживу до утра, замерзну. Люди не принимали меня в свои жилища, и я, чтобы согреться, входила в хлев, где лежали свиньи. — Бессловесные животные были человеколюбивее для меня людей: когда я ложилась таи, то свиньи тоже ложились вокруг меня и своим телом, казалось, хотели согреть меня, и я со слезами благодарила Создателя, что Он не до конца забыл меня и бессловесных вразумлял ко мне на сострадание!"
"Наконец пришло от начальства предписание, чтобы Елену отправить в дом умалишенных. Но игуменья Алексеевской общины, зная духовную жизнь Елены, подала прошение, чтобы дозволили ей взять ее на свое попечение в общину, где она обязывалась содержать ее и не выпускать никуда. Ей дозволили: и вот с тех пор Елена Афанасьевна живет в этой общине служа примером благочестия, и за свои подвиги получила от Господа дар прозрения.
"Такова-то была эта Елена Афанасьевна и такова была ее жизнь!
"Вышедши от нее, я отправился на постоялый двор к моим спутникам. На дороге встречают меня с расстроенными лицами лакей и кучер генерала.