Страница 55 из 57
Первый день, к пятнице 3 января 1913 День Святой Женевьевы к тысяча четыреста первой годовщине ее смерти
1
Как некогда пасла она овец в Нантере,
Поставили ее стеречь совсем иное стадо,
Ораву дикую, где волки и ягнята
Сплели в одно свой горестный удел.
Как не смыкала глаз, по вечерам, одна,
У хаты во дворе, на берегу ль реки,
От корня тех же ив, березы и ольхи,
Днесь бдит она над чудищем из камня.
Как вечер низойдет и день собой замкнет,
Пастушка древняя, отжившая, она
Собрав Париж и все вокруг, рукою легкою,
Стопою твердою, возьмет и поведет
В наипоследний день, в наипоследний двор,
К руке Отца — свое бесчисленное стадо.
Второй день, к субботе 4 января 1913
2
Как некогда пасла она овец в Нантере.
Всех радуя исправностью своей,
Заботливому посоху ее вручили
Иное стадо, — всех неуемней и вольней.
Как не смыкала глаз во дворике церковном,
По долгим вечерам, привычке покорясь,
Днесь стережет она саму неблагодарность,
Огромный постоялый двор и фаланстеру.
Как вечер низойдет, собой исполнив день,
Пастушка древняя, учености причастна,
Рачительно собрав Париж, рукою легкою
Возьмет и шагом твердым поведет
Во двор всемилости и всеблаженства,
К руке Отца, премудростью исполненное стадо.
Третий день, к воскресенью 5 января 1913
3
До самой что ни есть забытой глухомани
Прошла молва вдоль Сены и вдоль Уазы,
Что никаким волкам и никаким смутьянам
Не удалось у ней украсть и хиленькой овцы.
Все знали от Лимура до Понтуазы,
И лодочник рассказывал, плывя,
Что никогда никто не обыграл сельчанку,
Сидевшую в тени того березняка.
Ты, возвращавшая по вечерам в овчарню,
Рачительно все стадо, о святая,
Когда Париж и мир приблизятся к концу,
О если б ты могла, рукою легкою,
Стопою твердою, в наипоследний двор,
Через портал и свод, через двойные створы
Привесть к руке Отца все стадо без изъяна.
Четвертый день, к понедельнику 6 января 1913, день царей-волхвов, пятьсот первая годовщина рождения Иоанны д'Арк
4
Как бабка древняя, достигши лет предельных,
Ликует, видя, что младенец нежный,
К груди прильнув, последний в роде,
Возобновляет жизнь, как честное наследие.
Она в нем мнит достойнейшего мужа,
Смелейшего косца в дни жатвы летней,
Смелейшего певца в пору веселых песен,
Какого отродясь не видели в селе.
Так старица святая, во веки мудрая,
Познала честь и славу дома своего,
Когда увидела, одетую как мальчик,
В доспех и шлем, над ленчиком прямую,
В молитве над лукой напереди седла,
Девятьсот двадцать лет спустя, под броней деву,
Когда увидела в наверхье небосклона,
Сидящую так гибко на попоне,
Красавицу, какой еще не помнил род ее.
День пятый, ко вторнику 7 января 1913 г.
5
Как старица древняя, из глуби годов,
На внучку-младенца глядит с умиленьем,
Ту, что, родившись последним звеном,
Жизнь возвращает, словно наследие,
Видит уже в ней женщину знатную,
Прядильщицу, жницу, с обильным серпом,
Спицу проворную, быструю пряжу,
Каких не видали в селении том.
Так старица, в святости вечно премудрая,
С отвеса горы и с двойных берегов
Смотрела, как шествует со свитой своей,
В обрамлении свеч и в блеске мечей,
Шлем отдавшая юнейшему пажу,
Дева, что после Пречистой была всех святей.
День шестой, к среде 8 января 1913
6
Как Бог творит лишь через милосердие,
Дано ей было видеть королевство в клочьях,
И город-крестник, весь пылающий огнем,
Разграбленный руками диких полчищ,
Сердца, прожженные позорными раздорами,
И мертвецов, затравленных в гробах,
Сто тысяч тел невинных, вороньем расклеванных,
И языки повешенных, торчащие из ртов.
Чтобы могла увидеть чудо из чудес,
Какое Бог-Отец, в извечной простоте,
В садах благих и благодатной воле,
Воздвиг по принуждению и неволе.
Девятьсот двадцать лет прошло молитв и бдений,
Когда увидела она, как приближалась к граду,
В сраженьях сердца цельным сохранив
И под забралом действенную силу затаив,
Упорством королевство удержав,
И в жизни мудрость с тайной сочетав
И с живостью пошедшая на смерть и муки,
Дочь Лотарингии, которой равных нет.
Покров Божьей Матери
Цикл «Покров Божьей Матери» состоит из двух посвящений: от Парижа собору Нотр-Дам и от Босы — собору в Шартре, а также из пяти молитв, как бы произнесенных в Шартрском соборе.
Боса — равнина, простирающаяся от парижских предместий до Шартра, славится доныне своей плодородной почвой и хлебами. Пеги не один раз ходил в паломничество к собору Нотр-Дам в Шapmpe, и один, и совместно с Ален-Фурнье и со старшим сыном, в связи с болезнью младшего сына, затем после трагической смерти молодого друга, покончившего с собой, и по разным другим поводам.
Посвящение Босы состоит их 89 строф, нами переведены 32. Из «Пяти молитв, произнесенных в Шартрском соборе», входящих в тот же «Покров Божьей Матери», переведены две, вторая и третья, в которых слышится отзвук той личной драмы, которую пережил Пеги в связи со своим увлечением Рашель Бланш.
Посвящение Босы Пресвятой Богородице
Звезда морей! Вот даль тяжелая как скатерть,
Глубоких волн прибой и океан хлебов,
И пенистая рябь и закрома богатые,
И вот — твой взор над этой ширью необъятной.
Над тяжестью полей твой голос раздается,
Друзей уж с нами нет, сердца осиротели,
Висят вдоль тела кулаки разжатые,
Усталость наша, но и сила все живая.
Звезда рассветная, царица недоступная,
В твой знатный двор мы медленно идем,
Пред нами гладь нашей любви убогой,
Пред нами океан бескрайних наших бед.
Рыданье бродит, прячется за далью,
Там крыши две иль три, как островки, торчат,
От колокольни ветхой зов нисходит,
И церковь плотная, как низкий дом, глядит вослед.
Вот медленно плывем мы к твоему собору,
По сторонам виднеются стога,
Круглы, как башенки, богаты, одиноки,
Как ряд кают на судне адмиральском.
Двадцать веков ту землю превратили
В неистощимый клад для будущих времен,
Десять благих веков твоих труды преобразили
В неистощимый мир для сирых наших душ.
Ты видишь, мы идем прямой дорогой,
В пыли, в грязи и в дождик, зубы стиснув,
По вееру широкому навстречу всем ветрам,
И тракт, широкий нам, как тесные врата.
Вперед идем. И руки вдоль карманов,
И клади никакой, без скарба, без речей,
Без помощи и не спеша, все тем же ровным шагом,
От явственных полей к полям еще ближайшим.
Вперед идем, ты видишь, пехотинцы,
Идем вперед, ступая ровно, шаг за шагом,
Но все двадцать веков народных с королями,
Со всею свитой их, с двором их птичьим,
И шляпы с перьями, и челядь их простая
Нас научили быть свойскими простецами.
И как идти, уткнув в ботинки ноги,
Словно к последнему каре в вечерней битве.
Мы рождены тебе у края плоскогорья
В излуке нашей светло-русой Луары,
Река песчаная, река великой славы,
Течет лишь для того, чтоб целовать твой плащ.
Мы рождены у края плоскогорья
В степенном Орлеане, суровом, важном,
И Луара полноводная, а часто и песчаная,
Течет лишь для того, чтоб обмывать холмы.
Мы рождены у края плоской твоей Босы,
И знали мы с нежнейших наших лет
Ворота ферм, крестьян суровых лица,
В селе забор, и заступы, и ямы.
Мы рождены у края плоской твоей Босы,
И знали мы с печалей наших ранних,
Как много скрыто тайного отчаяния
В том солнце, что заходит в небе алом
И что ложится вровень роковой земли,
Твердой, как правило, и ровной, словно брус,
И верной, как закон, и замкнутой, как пруд,
Как цокол обнаженной и плоской, словно стол.
Один из нас, из почвы плодотворной,
Воздвиг порывом небывалым,
Из одного ключа, усилием одним,
К Успению твоему иглу, которой равных нет.
Башня Давидова, вот башня твоя в Босе,
Твердейший клас, когда-либо вознесшийся
К яснейшим, милосердным небесам,
И самый славный цвет в твоем венце.
Один из нас сумел воздвигнуть
От уровня земли к подножию креста,
Превыше всех святых, превыше всех царей.
Тот безупречный шпиль, что никогда не дрогнет.
Это тот хлебный сноп, что никогда не сгинет.
Что не завянет под лучами сентября.
Что не замерзнет в стуже декабря.
Он твой слуга и твой свидетель верный.
Он хлеб и стебель, сгнить не может,
Он не поблекнет в зное летних дней,
Его в сырую зиму плесень не покроет
И не затронет общей смерти холод.
<…>
Идем к тебе мы из парижских мест,
Покинув на три дня лавчонку нашу,
Археологию, семантику, науку,
Сорбонну чахлую, ее питомцев тощих.
Идут к тебе иные из округа Бове,
А мы покинули торговлю книжную,
Гигантский гул и город-исполин,
Идут к тебе другие из округа Камбре.