Страница 94 из 101
84
К середине восьмого века оборвались связи, соединявшие ромейскую культуру с Европой. В то же время с востока и юго–востока Европу атаковали новые варвары — авары и славяне; а завоевавшие все восточное и южное Средиземноморье арабы устремились в Сицилию и, из занятой ими Испании, — в южную Галлию. У самой границы Европы, «Европы» того времени, было неспокойно: волновались дикие германцы — норманны, саксы и другие, — вторгались в земли Англии, Франкского государства, грабили и… норовили создать собственные мелкие государства.
Желая жить и растить свою едва нарождающуюся культуру, Европа должна была обороняться, и, стало быть, прежде всего, создать военную и политическую организацию. Или — потому и жила она и не исчезла подобно империям гуннов и аваров, что желала такой организации и создала ее. Этот процесс происходил уже в Англии, которая в известной мере была отделена от Европы морем. В самой Европе порядок могли навести, как кажется, только франки, лангобарды или Римская Церковь, подлинная наследница Римской империи.
Будучи носительницей старинной римской великодержавности, Церковь все отчетливее преображала его идеей царствия Божия — идеей христианской культуры и государства, но не способна была объединить новую Европу политически. Во–первых, на Западе тоже отличали царствие Божие от земного царства, Церковь от государства; и если ни Лиутпранд, ни папы не могли сказать наверняка, где заканчивается сфера Церкви и начинается государственная, то принципиальное отличие всем было ясно; оно–то и ослабляло политику Церкви. Во–вторых, западная Церковь отнюдь не составляла единого политического организма; даже собственно церковная организация не была еще должным образом упорядочена. К созданию действительно возглавляемой италийским папою Церкви приступили только кентербюрийские архиепископы в Англии и Винфрид–Бонифаций в Германии. Франкская Церковь зависела от правительства и подчинялась государству. Разумеется, повсюду в Европе уже было признано единство Церкви и церковное первенство папы. Но от этих идей до единой сильной организации было еще далеко; идеи лишь объясняли и укрепляли единство Европы, воспользовались же ими не папы, а франкские правители. Римская Церковь превратилась в государство внутри Италии.
Правда, это государство тотчас сделалось потенциальной папской империей, но — только потенциальной, ибо фактически оно было слишком невелико и слишком слабо; а к тому времени усилились уже разрушившие лангобардское королевство франки.
Еще одно важное, на мой взгляд, обстоятельство. — Как государство св. Петра, так и лангобардское королевство, словом, вся Италия, — окраина Европы. Италии пришлось отграничивать и защищать молодую европейскую культуру от восточной, т. е. в первую очередь от Византии. Европа же организовывалась, естественно, из своего центра. Это эксцентричное положение Италии имело и другое, более важное, значение. — Лангобарды и другие обосновавшиеся в Италии варвары откололись от германского народа, оторвались от родного континента; поэтому скоро утратили свою национальную особность и ассимилировались с италийцами. Но и без того традиция древней культуры заглушала в Италии ростки новой культуры. Италия была уже слишком культурной страной, чтобы взрастить и возделать новую культуру. Европа создавалась в первую очередь там, где в определенной, хоть и неизвестной нам пропорции, смешались различные этнические и культурные элементы.
85
Мы видели уже, как рыхлела и рассеивалась на Западе римско–эллинистическая культура, насквозь пропитанная ядами индивидуализма. Социально–экономические и политические связи утратили изначальное свое значение, и чисто формальная внешняя связь, — можно сказать, ярмо, — сменила связь органическую. На месте единой некогда культуры сохранились лишь искусственно сопрягаемые элементы. Не полностью, конечно, отсутствовали условия экономического единства, поскольку торговля и промышленность, хотя и пребывали в изрядном упадке, худо–бедно существовали еще и объединяли в отчасти гибнущую империю. Никто только не желал, и не думал даже возродить с их помощью и государство. Денежное хозяйство пересилил старый социально–экономический строй, при котором господствовала земельная аристократия. Последняя не обходилась, правда, но всегда могла обойтись без торговли и промышленности. В результате постепенно утверждалось, если и не само потребительское хозяйство, то его тенденции (ср. § 12).
Социальное и политическое единство исчезало, однако —до известного предела: процесс распада не уничтожил ни города, ни крупного поместья; поместье даже окрепло. Но оно–то и было оплотом социального и экономического индивидуализма. Магнатов совершенно не занимали дела государства и не слишком занимали дела своей провинции. Только императоры военными и бюрократическими средствами объединяли еще империю, однако, можно сказать, неизвестно для чего и для кого. В самом деле: старинного имперского общества больше уже не существовало, а социально и экономически господствующие классы не нуждались уже в экономическом единстве. Сохранилась лишь былая идея единой культуры и единой империи. Но чем же можно было эту идею оправдать и как конкретно ее осуществлять, если общество стало индивидуалистическим, рассыпалось и страдало атонией? Индивид, хотя и любил и чтил формируемую империей культуру, не признавал уже ее величайшей ценностью. Прежде всего, его занимало собственное счастие и спасение души. Только в вере обрел он–смысл жизни, только верою начал жить.
Таким образом, уничтожающий смысл жизни индивидуализм открыл перед человеком религиозные источники жизни, только сам он при этом не исчез, и вера — особенно на Западе — стала индивидуадиетической. Идеи спасения души и вечной блаженной жизни привлекали людей, тогда как о спасении мира, и даже других людей совсем почти забыли: человек спасал других только во имя собственного спасения. Бежал из мира, чтобы отшельнически бороться за свою индивидуальную душу с врагами Божиими или обрести покой в монастыре. Разочарованный в жизни, индивидуалист перешел к ее отрицанию, — индивидуализм превратился в аскетизм.
Поскольку христианская вера не индивидуалистичная, но вселенская по сути, невозможно было жить и верить по–христиански, презирая мир, других людей, дела любви и культурную деятельность. По–христиански верующий человек не мог уже индивидуалистично отрицать Церковь, таинства, особенно единящее всех с Богом Святое Причастие, основанную Богом иерархию и т. д. Он мог лишь индивидуалистически эти понятия извратить; и на самом деле извратил, поскольку считал Церковь простой суммой индивидов, отрицал мистическую ее природу и не признавал действующей чрез таинства Божией благодати, сомневался даже в существовании врожденного греха и путал принцип иерархии с праведностью.
Св. Августин удачно определил культурное задание христианства своим понятием града Божьего. Но если и сам он не всегда отличал этот град от Церкви, то следующие поколения совершенно отожествили эти понятия. (В этом отношении величайшее значение имели сочинения первого папы Средневековья Григория Великого.) Вещь понятная, поскольку культурная работа не почиталась абсолютно значимою целью христианства; и Церковь культуру скорее сохраняла, нежели созидала, да и сохраняла ненамеренно. Для созидания культуры людям (именно людям, а не Церкви и не христианству) не доставало желания и сил. Поэтому, и осознав, в конце концов, значение Церкви, императоры не могли уже с ее помощью спасти Западную Империю, а сама западная Церковь должна была пойти на политические уступки франкам.
Древний римский народ точно иссяк, выдохся. Только новые, примитивные народы способны были, похоже, созидать новую, христианскую культуру. В сравнении с римлянами, эти народы полны были неиссякаемой созидательной энергии, постоянно обнаруживавшей себя в варварских империях, — невозможно не признать этой энергии, имея перед глазами германские государства, неожиданно возрождающиеся в VII веке королевства лангобардов и франков. Римляне умели жить государственною жизнью, но уже не хотели — и отвыкли; германцы же, хоть и не умели, — хотели, поэтому усваивали традиции тех же римлян. В германцах эти традиции стали живыми принципами государства, ибо германцы отнюдь не были индивидуалистами.