Страница 91 из 101
Пришедшие в империю не именем императора, как остроготы, а как противники империи, лангобарды сперва предавались грабежу, затем устраивали свое государство. Их совершенно не занимало то, как они управляли страной, и каково жилось римлянам. Римского права они не признавали и отдельных законов для римлян не издавали (ср. бургундов и висиготов). Уцелевшие от меча, рабства и крепостной зависимости римляне превратились в этих условиях в граждан лангобардского государства, лангобардов. Дуализма, отличавшего остроготское, висиготское (до середины VII века) и бургундское королевства, в лангобардском государстве не было вовсе. В этом отношении лангобарды сопоставимы с франками.
Однако пришлые лангобарды были весьма немногочисленны. Захватывая поместья римских магнатов, присваивая земельные участки в деревнях и обосновываясь в городах, где они занимались торговлей и ремеслами, лангобарды жили в окружении римлян, незаметно перенимая их обычаи и язык, свой же тем временем забывали. Создавая новое государство и новое общество, они не могли обойтись без римлян и их учреждений. Опубликованный королем Рот ар ем (636–652) кодекс (Edictum Rothari), самый, возможно, германский изо всех варварских кодексов, тем не менее, был написан не по–лангобардски, а на латыни.
Ротарь был выразителем национальной и, стало быть, арианской политики лангобардов. Но как раз борьба с католиками и мешала правителям образовать единый новый народ. Не только поведение католических епископов и пап раскалывало подданных короля, но и само правительство колебалось не зная твердо, к какой вере им склониться. Король Аутари взял в жены дочь герцога баварского (баюварского) Теоделинду, которая после смерти Аутари вышла замуж за его наследника Агилульфа. С этого времени престол лангобардских королей наследовался по женской линии. Сама же Теоделинда (как и большинство лангобардских королев) была горячей приверженицей католической веры: оказывала покровительство св. Колумбану и другим аббатам монастыря Боббио; состояла в переписке со св. Гр и горнем Великими всячески поддерживала его политику. В правление королей рода Теоделинды Лангобардия начала обращаться в католичество. Ариперт (652–666) стал первым католическим королем.
Однако государственный католицизм означал хорошие отношения с первым епископом империи, папой, а, следовательно, и с самой империей, или, как тогда говорили, с Romanorum respublica. Вышло так, что пришедшие тем временем к власти короли не могли уже осуществить замысел своих предшественников ариан. Ибо верховный глава Церкви защищал не только вотчину св. Петра (patrimonium S. Petri), но и Римский дукат и даже Равеннский экзархат. Расширяя границы своего государства и, значит, борясь с империей, лангобарды вопреки своему желанию боролись и с Церковью. — Неужели напрасно создавал государство и вел войны Ротарь? Напрасно могущественный герцог Беневентский и в 662–671 гг. король всех лангобардов Гримоальд соединил (правда, не надолго) южные дукаты с Ломбардией? Так могли и так должны были рассуждать лангобарды. Казалось, что после смерти Гримоальда (671 г.) короли католики, сын и внук Ариперта, отказались от мысли завоевать всю Италию: при поддержке папы с империей был заключен мир, и лангобардские епископы поклялись прикладывать усилия к тому, чтобы «был вечный мир, какой любезен Богу, между республикой и нашим, лангобардским, народом».
Величайший король лангобардов Лиутпранд (712–744) пытался сочетать национальное наследие королей ариан с католичеством. Будучи послушным сыном Церкви, он приносил ей богатые дары, высоко чтил Святого Отца; только хотел отличать папу–патриарха от папы–политика, превратившегося из представителя империи в самостоятельного правителя. Лиутпранд одержим был идеею покорить всю Италию, окончательно присоединив к королевству Беневентский и Сполетский дукаты, отвоевать и Рим, и Равенну. Правда, воплотить этот грандиозный замысел ему не удалось по причине чрезмерной уступчивости его к папе. Зато Лиутпранд сделал, можно сказать, все для того, чтобы борьбу могли выиграть его наследники: укрепил государство, защитил северную его границу от нападок славян, завязал дружеские связи с франкским майордомом Карлом Мартеллом и сделался едва ли не самым могущественным европейским правителем. Карл даже послал к нему своего сына Пипина, дабы славный полководец воспитал его и усыновил.
81
Агрессивная политика лангобардов не слишком пришлась по душе римскому папе. Лангобарды, — что ни говори, — хоть и католики, все же варвары и разрушители национального римского государства, а папы — патриоты Рима. Интересы Римской Церкви также не совпадали с замыслами Лиутпранда. Правда, лангобардские короли и после завоевания Римского дуката не перестали бы, без сомнения, оказывать покровительство католической Церкви и чтить ее патриарха; только этот патриарх превратился бы в обыкновенного королевского подданного. В этом случае папе пришлось бы забыть о трудно нажитом за время господства в Италии византийцев политическом влиянии и возможности обрести независимость. Тогда как было ясно, что только политически самостоятельный папа способен отстоять церковную независимость Рима, что с очевидностью доказала политика византийских императоров в Италии.
В умах постоянно пополняемой патриотами магнатами римской курии и самих пап начали вырисовываться новые отношения Церкви с государством, совершенно отличные от восточной «симфонии». По мнению римских политиков и римского клира, civitas Dei (все более отожествляемая с Церковью) решительно отличается от civitas terrena и должна управляться папою. Это и была сознаваемая христианским Римом идея новой западной культуры. Пока императоры с большим или меньшим успехом воевали из–за Италии с лангобардами, эта идея в неясном виде таилась в сознании римлян. Производились и неясные формулы. К примеру, в Риме радели об интересах sanctae Dei ecclesiae reipublicae Romanorum (= святой Божией Церкви Римского государства). Поскольку употреблявшие эту формулу авторы всегда использовали родительный или дательный падеж (в латыни в данном случае совпадающие), то пойди разбери, что здесь чему подчинено: Церковь римскому государству или Римское государство — Церкви. Не то что тот или иной лангобардский или франкский правитель, но и ромейский император не способен был понять ее должным образом; да и наилучший современный филолог не сумел бы сказать, что оно в самом деле значит. Но могло означать и политическую независимость Церкви.
Такого рода двусмысленные формулы, по правде говоря, вполне соответствовали фактическому положению папы. Римская Церковь, как мы видели (§ 52), была крупной земельной собственницей, только особого рода. — Всё ее частное владение почиталась вотчиною Св. Петра, patrimonium S. Petri. Эту вотчину составляли земли и поместья в Галлии, Сицилии, Италии и, прежде всего, в самом Римском дукате. А в то время большое поместье весьма походило на почти самостоятельное государство; к тому же от Лиутпранда и других королей папы получили даже города и мелкие поселения, также присовокупленные к «апостольской вотчине». С другой стороны, не так–то просто было отличить эту вотчину от находящихся под покровительством того же апостола и фактически управляемых папою земель Римского дуката.
Папа сделался подлинным наместником императора, особенно после того, как лангобарды отрезали экзархат от южной Италии и Рима. Не желая признавать империю, лангобарды часто выказывали свое уважение к папе, поскольку защищавший ту же империю папа представлял себя защитников Церкви; возможно, и сам он редко отличал интересы империи от интересов Церкви. Правда, явно своих замыслов папы не формулировали и никогда не объявляли о своей независимости. Но их, можно сказать, вынуждала отколоться от империи политика самих императоров и неуклонно возрастающий патриотизм италийцев.
Отстаивая интересы Восточной империи и восточной Церкви, императоры хотели, чтобы и в религиозном отношении их государство было единым и чтобы все их подданные, включая папу, исповедовали одну «истинную» веру; только понимали они эту веру на свой, восточный, лад. Часто императоры, пусть и военными средствами, отстаивали ортодоксию, но нередко пытались обратить в догму какую–нибудь компромиссную формулу, даже ересь. Превратившийся в провинцию Рим не мог и не желал понять политических мотивов церковной жизни: здесь просто верили в традиционные формулы, а выдуманные на Востоке и отстаиваемые императорами считали ненужными, сомнительными и даже еретическими. Папа Гонорий называл догматические изыски греков «болтовней грамматиков»[19]. Тем не менее, с утверждением в Италии византийской власти папам нелегко было отстоять веру святого рыбака.